— пускай они умные и достойные люди, — верю, что они не подлецы, но вижу, что они

(умышленно или неумышленно) содействуют подлому делу — распространению

невежества... Всем нам нужно дружное содействие, а не наглая брань», и далее тирады

о «матушке — безграмотной России», людях «спокойного прогресса, а не безумных

анархических тенденций» и т, д. и т. п Короче, в позиции А. С. Суворина 1861 г.

«эластичный консерватор» де Пуле чувствовал двойственность, которая не

соответствовала его морально-эстетическим нормам.

Суворин упорно отбивался от эпистолярных атак де Пуле, защищая право на

собственное видение литературно-общественных событий, и скоро, как вынужден был

признаться Михаил Федорович о противостоянии сторон, «между нами пробежала

кошка». Говорить о принципиальном мировоззренческом противоборстве между ними

в 1861 г.< пожалуй, еще рано, но наметившийся кризис доверия по социальным и

нравственным мотивам уже обозначился. Позже он приведет к краху обеих личностей,

но пока и тот и другой были небезразличны Никитину» видимо, глубоко не знавшему

всей подоплеки этой внутренней борьбы. К тому же и де Пуле и Суворин были людьми

скрытными, не склонными к эмоциям и откровенности.

Иван Саввич тонко чувствовал эту сердечную замкнутость обоих приятелей —

недаром свои самые задушевные помыслы весны 1861 г. он открыл ни тому ни другому,

а скромному канцеляристу Ивану Ивановичу Зиновьеву.

утраченные надежды

83

Напомним: 7—8 мая 1861 г. Иван Саввич обещал приехать на хутор Высокий к

Наталье Матвеевой, чтобы просить ее руки. Легко представить, как радовался и

волновался поэт, обожествлявший свою избранницу и считавший создание семьи

святым делом. «Если я буду у Вас, Вы не обращайте внимания... Позвольте, совсем не

то... — теряется он перед самой главной встречей. — Я знаю только одно» —

заключает влюбленный накануне решающего свидания,-^-что Вы окружены такою

атмосферой, которая веет жизнью и счастьем на всякого к ней приближающегося».

Он полон радужных планов и надежд, которыми спешит поделиться с самыми

близкими. «Первого мая мы вместе были на даче у Михайловых, — рассказывал посвя-

щенный в тайну Никитина И. И. Зиновьев, — где он высказывал свои предположения,

что вот он поедет сначала в деревню к генералу Матвееву, а там в конце июня в Москву

и Петербург вместе со мною ». Очевидно, поездка на этот раз предполагала не только

улучшить книготорговлю (она шла неплохо), но и знакомство с известными писателями

Как много могло бы внести это путешествие в его скудную на столичные литературные

знакомства биографию.

Все рухнуло... Его «злой судьбе», как ой выразился, угодно было распорядиться

иначе. В тот первомайский злополучный день, распивая чаи на довольно еще

холодноватом воздухе на даче купца А. Р. Михайлова и гуляя rto саду до сырого

позднего вечера, он, как бы сегодня сказали, схвйтил острейшее воспаление легких.

«Господи! нужно же мне было заболеть в такое время, когда я представлял себе

впереди столько задушевной радости, столько отрадных, дорогих сердцу дней!..» — с

Отчаянием винится он в письме к Наталье Матвеевой и тут же храбрится, обещая за

день-другой выкарабкаться из глупой б<еды й даже опередить эту весточку своим

появлением перед милой молодой хозяйкой хутора Веселого.

Приступы болезни то усиливаются, то затихают. Когда становится легче, он вновь

возв;ращается к заветной мыlbли, хотя в душе остается буря мучительных сомнений.

Иван Иванович Зиновьев ободряет растерявшегося друга й, как можно предположить,

добровольно берет на себя деликатные ^обязанности связного между ним и Натальей.

Однако поэт неумолим и даже рассержен каким-то неуклюжим шагом И. И. Зиновьева.

В шутливо-грубоватой записке (она была опубликована лишь в 1974 г.) он выговаривает

своему помощнику в сердечных делах: «Вы после этого... не1 друг мой, а разбойник и

душегубец. Вы видели, какая у меня рожа, стало быть, должны были понять, что я