сих пор одним из лучших образцов русской патриотической поэзии». Тогда же был

создан «Юг и Серер» — своеобразное элегическое прощание с романтической

экзотикой, которая еще недавно привлекала («Отъезд»). Поэта уже не манит «стор»она,

где все благоухает», он, как и лермонтовский лирический герой («Родина»),

возвращается в дорогие сердцу родные места:

Глядишь вокруг — и на душе легко, И зреет мысль так вольно, широко, И сладко

песнь в честь родины поется, И кровь кипит, и сердце гордо бьется, И с радостью

внимаешь звуку слов: «Я Руси сын! здесь край моих отцов!»

Последние строки навсегда соединились с именем Никитина, их особенно часто

повторяли в лихие для нашего. Отечества годины.

Наряду с истинно национальными гимнами России, созданными по внутреннему

побуждению, под впечатлением Крымской войны и по настоянию знакомых, он

сочинил и несколько урапатриотических виршей («Война за веру»), которых потом

стыдился или вообще не печатал («Донцам», «Новая борьба»). Это казенное поветрие

оказалось недолгим, он избавился от него, как будто очнувшись вместе с последними

залпами севастопольских пушек.

Уже на самом раннем этапе творчества формировался Никитин — мастер

лирических пейзажей. Среди его картин этого периода такие замечательные, как

«Утро» («Звезды меркнут и гаснут. .»), «Встреча зимы» («Поутру вчера дождь...»), «19

оотября» («Что за утро! Серебряный иней..,»). Никитинская природа ориентирована на

изображение очень личных, субъективных переживаний — отсюда ее многозначности

и неуловимость. Первые же его пейзажные откровения говорили о приходе в

литературу не похожего на других лирика. Никитин объяснился в любви к природе, в

которой видел своего рода высшее женское начало: любовь его-свята, доверчива,

нежна. Прав В. П. Скобелев, один из современных исследователей,'видящий в ни-

китинских пейзажах идеализированный эквивалент человеческих чувств.

Здравствуй, гостья-зима! Просим милости к нам Песни ^севера петь По лесам и

степям.

Есть раздолье у нас, — Где угодно гуляй; Строй мосты по рекам И ковры расстилай.

Нам не стать привыкать, — Пусть мороз твой трещит: Наша русская кровь На

морозе горит!

(«Ветрена зимы»)

Народный образ зимы, космический охват пространства, праздничность атмосферы

— все здесь никитинское. Он, как всегда, не стремится удивить читателя неожиданной

метафорой, его чувство индивидуально, не индивидуалистично, он не разрушает

обыденное впечатление «публики», а помогает ей в работе воображения. Радушие и

щедрость крестьянина — вот основное настроение картины. «Просим милости к

нам...», «...и ковры расстилай» — как это по-хозяйски основательно и верно,

14

приподнято над буднями (гостей созывают в мужицких избах не каждый день и ковры

стелют по торжественным случаям). И свежий ветер («Песни севера») — любимый

никитинский образ — ощущается как обновление, очищение притомившейся жизни.

«Гостье-зиме» открыта дорога не только для «гулянок», но и для полезного дела.

Присутствие в никитинской пейзажной лирике мотива труда — весьма примечательная

ее особенность. Землю и небо поет не праздный человек, а труженик, который

однажды сказал: «Жить, не работая, или, что то же, жить, работая дурно... я не могу...»

Есть в первых пейзажных опытах Никитина и неудачи — испорченные

дидактичностью, назойливым противопоставлением совершенства природы

несовершенству бытия («Поле», «Уединение», «Но^ь»), но таких сравнительно

немного. Глаз его остр, а слух-тонок,, он примечает мель-

«

чайшие оттенки цвета, формы, звука. Хрестоматийно из вестными и любимыми в

народе стали строки:

Полюбуйся: весна наступает, Журавли караваном летят, В ярком золоте день

утопает, И ручьи по оврагам шумят.

(«Полно, степь моя, спать беспробудно...»)

Сколько сердец трепетно билось, когда слышалось:

У осени'поздней, порою печальной,

Есть чудные краски свои, Как есть своя прелесть в улыбке прощальной,

В последнем объятье любви.

(«19 октября»)