Тут у Тома совсем в голове помутилось, он замолчал на несколько минут и, как ему казалось, совершенно машинально подвинул пару камней.

В виски долбили медные молоточки, а еще откуда-то донеслись необычные звуки – будто бы колокольчики звенели и кто-то играл на флейте, нежно, тонко, а потом раз – и зафальшивил, заскрипел несносно. И снова зазвенели колокольчики.

Том все больше хмурился, давно у него не случалось звуковых галлюцинаций. Духота здесь страшная, благовония, да еще китаец болтает без умолку – разве пожилые китайцы не должны быть молчаливыми и благостными? Якорь какой-то…

«Эмаааайнпблааааххххх, – вдруг зашипело у него в голове, точно где-то совсем близко волны с яростью набрасывались на скалистый берег. – Эмаайнннннннннннааблаааахх….»

И яркий, одуряющий аромат цветущих яблонь вдруг накатил, и запах моря, такой явственный – Том не мог его спутать ни с чем, запах свежести, йода, соли, гнилых водорослей...

– Якорем обычно называют то, что связывает тебя с жизнью, самое крепкое, самое дорогое… – медитативно вел свою песню старик, и это начинало Тома смешить сквозь шум в голове и боль, будто какое-то презрение в нем вдруг зашевелилось, еще полусонное, как медленно поднимающий морду черный пес. – У тебя же есть хорошие воспоминания? Близкие люди? Чувства?

– Нет, – ответил Том, сжав зубы.

И правду ведь сказал.

Ну а кто? Родители умерли. Сестра давно живет в другой стране, они звонят друг другу только на Рождество и дни рождения. Джейн? Смешно. Он бы не возражал, если бы она прямо сейчас умерла.

И Том положил еще один камешек.

Ну, может, не умерла, опомнился он. Может, просто-напросто исчезла, а не ждала его вечером в спальне в «удобной, но стильной» пижаме от Frette и с неизбежным ноутбуком на коленях. Что-то ему стало недоставать воздуха рядом с ней.

Колокольчики зазвенели сильнее, и во флейту опять кто-то с силой подул. Теперь Том чувствовал сильный запах трав – и среди них был вереск, точно, он помнил его со времени своих поездок с археологами в Шотландию.

Подняв глаза, он вздрогнул – китаец молчал и напряженно в него вглядывался.

– Ты, между прочим, выиграл у меня, Том. О чем думал, когда двигал этот камень?

– Об одной женщине, – признался Том.

Старик еще больше помрачнел.

– Видать, время пришло, – сказал он. – А я надеялся, что оно никогда не наступит. Ты о ее смерти думал?

– Да, – потрясенно признался Том. – Но я же не всерьез…

– Всерьез, всерьез, – сообщил китаец, и Том вдруг с ужасом обнаружил, что он уже вовсе не похож на китайца.

Ничего восточного и миролюбивого не было в том сухом старике с белыми волосами, который сидел сейчас перед Томом. И одет он был иначе, чем раньше – в темный плащ допотопного кроя с капюшоном.

– У тебя будет якорь. Я сам тебе поставлю его, – непонятно сказал этот страшный старик. И только Том заподозрил неладное, как он выхватил из-за пазухи нож и с силой метнул Тому в грудь.

– Мы на страже этого мира, – донеслось вслед ножу шипение его владельца, совсем уж змеиное на слух Тома.

Коллинзу показалось – он крикнул так, что весь мир содрогнулся.

На самом деле он даже и вскрикнуть-то не смог – его отбросило от удара к стене, воздух из легких выбило, будто бы щелчком бога, и он мешком свалился на пол. Лежал, свернув, как беспомощная курица, голову набок, наблюдал за удалявшимися ботинками старика – темно-коричневыми, грубыми. На губах уже вскипела густая соленая жидкость – и, к сожалению, не было никаких сомнений в том, что это за жидкость.

Нож убийца небрежно вырвал из груди Тома и теперь уносил с собой.

А ножичек-то, похоже, с золотой рукоятью, ценный, неожиданно подумалось Коллинзу.

Колокольчики по-прежнему звенели серебристым фоном, когда Том вдруг почувствовал, что очень устал. И закрыл глаза.

Глава 2

Он точно плыл по золотой воде. Она несла его мимо зеленых холмов и зеленых лесов. Он плыл и слышал сотни разных голосов, эхо которых набегало на него с этих благословенных берегов и оплетало его шелковой сетью.

Его качали волны неведомой реки, а над ним опрокинулось огромное бледное небо, по которому со страшной быстротой неслись облака. И чем дальше он плыл, тем сильнее звали его запахи трав, росших в этой зеленой стране, не имевшей ни края, ни имени, только пахла она медом, и молоком, и яблоками, и уже тысячи, а не сотни голосов шелестели вокруг, склоняя над Томом невидимые лица. Они звали его, эти голоса, звали страшно и сладко, так что дрожь проходила по всему телу. Походили они на змеиное шипение, и на пение птиц, и на шелест вереска на ветру, и на монотонную песню дождя, и на завывания ветра, и на звон маленьких колокольчиков, и на голос молодой женщины.