Первым моим чувством было, что я тону – кресло мягко обволокло меня, обхватило, словно погружая в нирвану.

– Не суетись, Женька, мы обедали, – Миша придержал ее за руку, глаза их встретились, и выражения лиц обоих странно изменились.

– Ничего себе – обедали, – каким-то особенным, грудным, голосом возразила она, – а я специально в универсам сходила, накупила для вас вкуснятины.

Чтобы не смотреть на них, я огляделась – большое трехстворчатое окно, бордовые с золотом обои, компьютер рядом с книжным шкафом. Кроме той двери, в которую мы вошли, была еще одна – сбоку, в стене. Едва в голове моей мелькнуло: «Куда же она ведет?», как дверь эта распахнулась, и на пороге встала все та же строгая дама. Миша и Женя торопливо отдернули друг от друга руки.

– Евгения, – ледяным тоном произнесла дама, игнорируя наше с Мишей присутствие, – сейчас ко мне придет ученик, а ты отдала своим гостям все приличные домашники. Я тебя сто раз просила не брать вишневые, там полно старых, эти я специально купила.

Миша испуганно глянул на свои ноги – они были в вишневых тапочках.

– Извините, Алевтина Николаевна, – забормотал он, – я не знал, сейчас поставлю, я могу в носках….

Куда только делись его обычная бравада и снисходительное выражение мужского превосходства! Однако Женя сумела полностью сохранить чувство собственного достоинства.

– Прости, мама, я сейчас все верну на свои места, – сказала она кротким и спокойным тоном, каким говорят с детьми и психически больными людьми, взяла вишневые тапочки и вышла.

Дама, сверкнув глазами, сказала в пустоту:

– Если человек регулярно является куда-то, как к себе домой, он, наверное, должен самостоятельно приобрести и домашнюю обувь. Конечно, это мое сугубо личное мнение.

Она исчезла в своей комнате, хлопнув напоследок дверью – так, что зазвенело стекло книжного шкафа. Миша сидел ни жив, ни мертв, в мою сторону даже не смотрел. Женя вернулась с другими тапочками – немного потертыми – и успокаивающе произнесла:

– Не обращайте внимания, ребятки, я вам сейчас такой вкуснятины принесу – обалдеете! – действительно, спустя минуту она вернулась, неся блюдо с пирожными, и поставила его на стол, приговаривая: – Сейчас чайник поставлю, чай заварю, но кто до чая не утерпит, может начинать прямо сию минуту.

Боже, каких только пирожных там не было! Я не знала их русских названий, но у меня невольно потекли слюнки. Миша внезапно встрепенулся и вскочил с места:

– Чайник я сам поставлю, он тяжелый.

– Тогда уж и чай сам завари, – крикнула ему вслед Женя, опускаясь на диван. – Бери, Наташенька, пирожные. У меня племянники, когда приходят, первым делом спрашивают: тетя Женя, пирожные купила? Нравится?

Аккуратно надкусив пирожное, я вежливо поблагодарила:

– Спасибо, очень вкусно.

Действительно, крем прямо-таки таял во рту. Съев одно пирожное, я потянулась за другим. Женя гостеприимным жестом придвинула блюдо ко мне поближе, и я впервые, как следует, разглядела подругу моего брата. Далеко не красавица – глаза маленькие, бесцветные, нос широковат, тонкие рыжеватые волосы коротко острижены, и стрижка эта ей явно не шла. Однако рот был чувственен и красив, при улыбке и смехе сверкал ровный ряд зубов, хотя пролегавшие при этом глубокие морщины около губ несколько ее старили.

– Хочешь соку, Наташенька? Пока чай будет готов?

– Спасибо, нет, – я вдруг глянула на мерно тикавшие ходики и встревожилась, – уже половина третьего, мы не опоздаем к адвокату?

– С Марком условились на три.

– Но ведь к нему еще ехать!

– Куда ехать? – удивилась она. – Марк живет здесь, в соседней комнате.

От слов ее у меня чуть язык не отнялся.

– К-как в соседней комнате? Там же….

Женя поняла и расхохоталась.

– Да нет, не с мамой, успокойся, у нас в квартире три комнаты.

– И вы живете все в одной квартире?

– Пока да. Мы с Марком уже лет семь как развелись, но все никак не разъедемся.

– Так этот адвокат… Марк… Он был твоим мужем?

– А тебе Миша разве не сказал? Наверное, не успел. Ладно, посвящу тебя вкратце, пока он там с чаем возится, в тайны своей семьи.

Как я поняла из рассказа Жени, квартира, где мы теперь находились, прежде была коммунальной. Две комнаты занимали грозная Алевтина Николаевна с Женей и ее братом Ильей, а в третьей жила одинокая старушка-соседка. В девяносто шестом Илья женился и ушел к обеспеченной жильем жене, а в двухтысячном Женя вышла замуж за своего однокурсника Марка Яновского. Вначале молодые предполагали жить в Подмосковье, в однокомнатной квартире, доставшейся Марку в наследство от бабушки, но как раз в это время умерла соседка, и ее наследники предложили Алевтине Николаевне выкупить комнату. Естественно, Марку и Жене гораздо больше улыбалось жить в центре Москвы нежели ехать в Подмосковье. Совместными усилиями однокомнатную Марка продали, комнату выкупили и зажили, казалось, счастливо. Спустя три года молодые супруги поняли, что совершенно не подходят друг другу. Расстались не сразу – два года еще старались сохранить семью, даже пытались завести ребенка, но Женя не беременела. Через пять лет честно все обсудили и подали на развод. Женя вернулась в свою прежнюю комнату, Марк остался у себя.

Жить так, конечно, было не очень удобно, и вариантов разъехаться было множество – улица Вавилова считалась хорошим районом, и квартира стоила столько, что маклеры предлагали за нее две двухкомнатные и одну однокомнатную. Не в центре, разумеется, а где-нибудь в Солнцево или Бутово. Одну двухкомнатную можно было обменять на две однокомнатные в Подмосковье – на Подмосковье были согласны и Марк, и Илья, который тоже являлся совладельцем квартиры. Но все сделки в последний момент срывала Алевтина Николаевна.