то клочья ободранной кожи

швыряет багровая вьюга

в разверстую глотку Молоха…

Но всё это было.

По кругу –

все годы, века и эпохи…

Так будет.

Премудро-седая,

зарделась, совсем по-девичьи,

звезда...

Красота, увядая,

всего лишь меняет обличье.

Завтра начнётся зима

Утро. Безлюдная хижина

смотрится в заводь пруда.

Время стоит –

обездвижено.

Тёмного леса гряда

будто парит

в невесомости.

Воздух морозен

и чист.

И в тишине отрешённости

слышно,

как падает лист –

лёгкий платочек,

оброненный

заиндевевшей ольхой,

гаснет в воде

искрой огненной.

Всплеск...

словно тихий, глухой

всхлип...

С затаённым дыханием,

напряжена и нема,

полнится явь

о ж и д а н и е м – ...

Один на берегу

Послеблоковское

Ночь, пятница Страстной Седмицы.

И память, веру хороня,

перебирает, как крупицы,

мгновенья прожитого дня,

как будто нищенка в котомку

сметает крохи со стола:

дождь, бег, в вагоне незнакомку,

сомненья, взгляды... Всё. Сошла...

Стаккато кухонного крана –

дыханья ночи метроном.

Луна, продрогшая путана,

тоскливо молит – об одном –

и возливает (Магдалина!..)

сиянья бледного елей

на мёртвый город, царство сплина

дворцов, каналов и аллей.

Окно. Тень перекрестья рамы

в тревожных отблесках зарниц –

распятьем! – тянется упрямо,

пронзая рёбра половиц, –

туда, где стол, залитый светом,

как будто жертвенный алтарь.

Листок. Рука с пером-ланцетом.

«Аптека, улица, фонарь».

Гениальный сонет

О чём мечтаешь ты, безвестный гений,

Вперяясь взглядом в лик луны рябой,

Не видя Рок, нависший над тобой, –

Творить лишь для грядущих поколений?

Вне общества, формаций, построений,

Ты – винтик с нестандартною резьбой.

Ты – агнец, в мир пришедший на убой,

Кропить алтарь всё новых Возрождений.

Пройдя весь путь утрат и злоключений,

Светясь в окладе рамы гробовой,

Ты станешь вдруг иконой для молений.

Потомки возопят наперебой,

Вздыхая над красой твоих творений,

Подчёркнутой трагической судьбой.

Последний стих

Полоска света!.. Лязг железа стих… До ужаса привычная метода. Ещё один новорождённый стих насытил чрево мусоропровода. Там в мусоре, средь разной требухи, клочков газет, наклеек на консервах пустые бесталанные стихи, бесспорно, будут числиться в шедеврах.

Вот так спартанцы немощных детей бросали в пропасть, забывая жалость. Но детище – без плоти и костей – мной так же в муках и в поту рожалось. Вершитель виршей, я творил в ночи, корпел, как Папа Карло над поленом – кривой чурбан достоин лишь печи. Пусть так! Ничто не вечно в мире тленном.

Остановив сознания поток, я вижу – среди копоти и смрада сквозь девять этажей летит листок, парит кругами дантовского ада.

Тут стены дома тают, как мираж, столетья мчатся вспять в хмельном азарте. И взгляду предстаёт иной пейзаж – пелопонесский берег в Древней Спарте.

…Растаял в пасти бездны детский плач, и эхо замирает в смертном стоне, а я – детоубийца и палач – смотрю на опустевшие ладони.

Прости, сынок! Ты был так слаб и хил. Суров закон, не зная исключений. Я породил тебя – и я убил, избавив тем от будущих мучений!

Но мне в ответ сгустившаяся мгла заходится в истошном детском крике. И острая раскаянья стрела пронзает грудь в растрёпанной тунике. Мечусь, как зверь! Но сына не вернуть. Рву волосы, заламываю руки… Я сам готов с обрыва сигануть – лишь только бы не слышать эти звуки!

…Открыл глаза. Всё было лишь во сне! Я снова здесь, разбужен гулом лифта…

В руке – листок! На тыльной стороне – одна строка загадочного шрифта: