– Арина, ты уже оделась?

Снимаю с крючка свой халат, натягиваю его на себя, и отвечаю настолько громко, насколько мне позволяет моя непрекращающаяся головная боль:

– Да.

Мой непрошенный помощник заходит в ванную, и берет меня на руки.

– Адам, зря напрягаешься - денег у меня на то, чтобы отплатить тебе за твои старания, все равно нет.

– Могу взять натурой.

Я безвольно кладу ему на плечо свою голову, и тихо говорю:

– Только не говори мне, что ты страдаешь некрофилией.

Он опускает меня на диван, и нежно то ли просит, то ли обещает:

– Ариночка, потерпи еще чуток, сейчас тебе станет легче.

И почему он так добр ко мне? Может, помогая мне, он пытается повысить свой кредит доверия у Севы? Не знаю...

– Вот это надо съесть полностью.

Я смотрю на содержимое тарелки, и начинаю хныкать:

– И не проси даже - меня опять вывернет наизнанку, если я проглочу хоть одну ложку этой гадости.

– Это - не гадость, а лучшее для таких случаев, лекарство. Не упрямься.

Моя голова медленно мотается из стороны в сторону, не давая руке Адама запихнуть в меня это "лекарство".

– Арина, открой рот, быстро.

Фу, какой грубиян!!! Я кривлю свои губы, но при этом все-таки размыкаю их, чтобы открыть ему доступ в свой рот. Еще какое-то время не решаюсь проглотить суп, страшась непредсказуемой реакции моего желудка. Адам делает мне замечание:

– Может, хватит полоскать супом рот? Он не для этого предназначен.

Мне удается совершить глотательное движение и... о, чудо - никакой бури... жидкость спокойно идет по моему пищеводу, как к себе домой.

– Сейчас докушаешь, и баиньки. А когда проснешься, то от похмелья и следа не останется.

– Первый раз - он трудный самый.

Адам удивленно смотрит на меня и уточняет:

– Что именно?

– Впервые в жизни страдаю от похмелья.

Он мягко улыбается:

– Ничего, в следующий раз будешь знать свою меру...

Меру? Вчера я ее точно оставила у входа в клуб!

... Мальчики отказались идти со мной на танцпол. Я показала им мимикой свое неудовольствие, и побежала танцевать в гордом одиночестве.

Музыка струится по моему телу, и мне только и остается, что подчиняться ее ритму... Не-ет... Все-таки, кайф от танцев для меня несоизмеримо больший, чем от наркоты... Ну, покурила я травку, ну похихикала над рассказанными мной и мне анекдотами, и все... на смену моему безудержному веселью пришла какая-то пустота. Танцы же заряжают меня и без остатка, и без устали...

Слышу у себя над ухом чье-то "цыпа-цыпа-цыпа", и не успеваю обернуться на этот чужой голос, как кто-то больно щипает меня за попу. Я автоматически отталкиваю от себя обладателя этой наглой руки, и делаю попытку шагнуть в сторону, но этот придурок обхватывает меня, и не дает мне возможности пошевелиться.

Его повторяющиеся "цыпа" меня не пугают, но дико раздражают, его сильный захват меня не злит, но выводит из себя.

– Убрал от нее руки. Быстро!

Сева, ну наконец-то! Ну, почему так долго? "Цыпаговоритель" успевает нагло ответить: "А то что?" перед тем, как начать издавать какие-то булькающие, сами в себе захлебывающиеся, звуки.

Сева притягивает мое освобожденное тело к себе, и уводит с танцпола. Я пытаюсь обернуться, но мой брат не дает мне такой возможности...

...Я уже почти доела, как в комнату бесцеремонно входит улыбающийся во весь рот Шента:

– Привет пьянице и грозе проституток.

"Грозе проституток"? Ой... точно, а я и забыла... и зачем только Шента мне об этом напомнил?...

– Надо срочно поставить на моем этаже охрану, а то вы все, смотрю, взяли себе за моду ходить по нашему дому, как по своему собственному. Я уже про наш парк молчу...

– Эй, что с настроением? Вчера перебесилась, да? Ну не дуйся, я тебе за то, что мы облюбовали твой парк, опохмел принес.

И показывает мне... бутылку виски. Один ее вид сводит все мои внутренности узлом, и мне приходится приложить усилия, чтобы не дать, только что съеденному супу, вылезти обратно. Адам резко говорит соРодичу: