Дорога
вернуться

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна
Шрифт:

«Я вспомнила наш вечер первый…»

Я вспомнила наш вечер первый, Неву и быстрый бег коней. Дворцы, сады… Во мгле аллей Фигуру каменной Минервы. На мост въезжали, помню, шагом. Ты волоса мне целовал, Когда их ветр душистым флагом В осеннем буйстве развевал. Была свободнее и чище Неутоленная любовь. Зачем мы утоленья ищем И разбиваем сердце вновь?

«Когда подругою небесной…»

Когда подругою небесной Зовет меня влюбленный друг, — Какою бурею телесной Ему ответствует мой дух! Какою ревностью горячей Душа к земле пригвождена! Не называй меня иначе,— Я только смертная жена. Я знаю пыльные дороги, На милой коже тлен и тень, И каждый пестрый и убогий, Закату обреченный день, И все блаженные юродства Неутоляющей любви, Когда два духа ищут сходства В одной судьбе, в одной крови. Благословим светло и просто Земное, горькое вино, Пока иным в тиши погоста Нам причаститься не дано. Февраль 1918. Москва

«Подумала я о родном человеке…»

Подумала я о родном человеке, Целуя его утомленные руки: И ты ведь их сложишь навеки, навеки, И нам не осилить последней разлуки. Как смертных сближает земная усталость, Как всех нас равняет одна неизбежность! Мне душу расширила новая жалость, И новая близость, и новая нежность. И дико мне было припомнить, что гложет Любовь нашу горечь, напрасные муки. О, будем любить, пока смерть не уложит На сердце ненужном ненужные руки!

«Так суждено преданьем, чтобы…»

Так суждено преданьем, чтобы У русской девы первый хмель Одни лелеяли сугробы, Румяный холод да метель. И мне раскрылись колыбелью Глухой Олонии снега В краю, где сумрачною елью Озер синеют берега, Где невеселые просторы Лишь ветер мерит да ямщик, Когда, косясь на волчьи норы, Проносят кони напрямик. Не потому ль — всем розам юга И всем обычаям назло — В снегах, покуда пела вьюга, Впервые сердце расцвело! И чем смиреннее и туже В бутон был скручен строгий цвет, Тем горячей румянит стужа Его негаданный расцвет! Январь 1917. Москва

«Мороз оледенил дорогу…»

Мороз оледенил дорогу. Ты мне сказал: «Не упади», И шел, заботливый и строгий, Держа мой локоть у груди. Собаки лаяли за речкой, И над деревней стыл дымок, Растянут в синее колечко. Со мною в ногу ты не мог Попасть, и мы смеялись оба. Остановились, обнялись… И буду помнить я до гроба, Как два дыханья поднялись, Свились, и на морозе ровно Теплело облачко двух душ. И я подумала любовно: — И там мы вместе, милый муж! Январь 1918. Москва

«Над дымным храпом рысака…»

Над дымным храпом рысака Вздымает ветер облака. В глухую ночь, в туманы, в снег Уносит сани легкий бег. Ни шевельнуться, ни вздохнуть — Холодный воздух режет грудь. Во мраке дачи и сады, И запах снега и воды. О, пожалей, остановись, Уйми коней лихую рысь! Но тверже за спиной рука, Все громче посвист ямщика, Все безнадежней, все нежней Звенят бубенчики коней, — И сумасшедшая луна В глазах твоих отражена. 1915

«Алексей — с гор вода!..»

Алексей — Человек божий,

с гор вода.

Календарь, 17 марта
Алексей — с гор вода! Стала я на ломкой льдине, И несет меня — куда? — Ветер звонкий, ветер синий. Алексей — с гор вода! Ах, не страшно, если тает Под ногой кусочек льда, Если сердце утопает! 1918

«Вторая неделя поста…»

Вторая неделя поста, А здесь уж забыли о стужах. В деревьях сквозит чернота, И голубь полощется в лужах. А в милой Москве еще снег, Звон великопостный и тихий, И санок раскидистый бег В сугробах широкой Плющихи. Теперь бы пойти на Арбат Дорогою нашей всегдашней! Над городом галки кричат, Кружат над кремлевскою башней. Ты помнишь наш путь снеговой, Счастливый и грустный немножко, Вдоль старенькой церкви смешной, — Николы на Куриих Ножках? Любовь и раздумье. Снежок. И вдруг, неожиданно, шалость, И шуба твоя, как мешок… Запомнилась каждая малость: Медовый дымок табака,— (Я к кэпстену знаю привычку),— И то, как застыла рука, — Лень было надеть рукавичку… Затоптан другими наш след, Счастливая наша дорожка, Но имени сладостней нет — Николы на Куриих Ножках! Март 1919. Одесса