– Да ну, какая разница, Глазунов, Пупкин! – тут же перестроился Давид. – Главное – это от тебя! От души! Только ты с твоим тонким чутьем, с твоим великолепным вкусом мог сделать такой подарок! А какие цвета, какая колористика! Какая техника филигранная! И какой глубокий подтекст! Моя девочка в правильном прикиде смотрится не хуже всех этих исторических баб в кружевах и атласе. Я прав, лапули? – Он обернулся к своим контрастным подругам.

Они оскорбленно переглянулись.

– Э! Не ревнуйте! Вас я тоже люблю! Но в верности с собакой не сравнится ни одна самая верная женщина.

– А девушки? – убила логикой блондинка.

– А девушки как печеньки – ломаются, пока не намокнут, – засмеялся Давид. – Ни от одной сучки я не видел такой благодарности, как от моей девочки. – Он подошел к картине поближе, потом снова отошел на несколько шагов. Склонил голову вправо, влево. – Супер! С любого ракурса! Я подумаю, куда ее поместить. Может, стеллаж выбросить и на его место? Вот на эту стену? Или лучше в спальню? Как думаешь, брат? И свет. Обязательно свет на нее! Это будет лучший шедевр в моей коллекции!

Не в силах больше справляться с переполнявшими его чувствами, Давид кинулся с объятиями на дарителя.

Народ одобрительно шумел. Картина нравилась всем. Гигантская Анджелина в королевском наряде с высоты двух метров благостно взирала на всеобщее братство. Ее живой прототип с дивана отслеживала действия хозяина одним глазом, не закрытым челкой.

– Ну, если тебе так понравился подарок, ты попал, брат! Придется продолжить вечерину по всем правилам настоящего ДР! – произнес Александр. – Люди, тащите стул!

Леньчик метнулся на кухню и через мгновенье вбежал со стулом в руках.

Александр поставил его напротив картины.

– Лезь, именинник!

– Зачем?

– Как зачем? Будешь стиш гостям рассказывать. Ты уже большой мальчик. Тупо напиваться в этот знаменательный день, неправильно! – засмеялся он. – Так! У всех н'oлито?

Под звон и бульканье Давид влез на стул. Картинным жестом он скинул с плеч халат, выставил вперед ногу и поднял бокал, став похожим на монумент А.С. Пушкина, если бы ему предложили выпить.

– Свое выступление я хочу предварить эпиграфом, – начал он. – Это цитата из воспоминаний великого нашего современника Михаила Тимофеевича Калашникова. В день своего девяностолетия он сказал чудесные слова: «Я создал свое оружие, потому что я всю жизнь встречаюсь с замечательными людьми!»

– Страхуй Пушкина. Щас рухнет, – тихо сказал муж Вовику.

– А теперь, собственно, стих! – объявил Давид и начал декламировать с выражением:

В целом я люблю людей…

Дальше пошел поток мата, непереводимый на на один язык. Даже запятые и точки звучали на этом фоне изысканно.

Под бурную овацию Давид пытался раскланяться на стуле, но не удержался и рухнул на руки Вовику. Вовик вынес его как трофей с поля боя и посадил на диван. Мужа тоже пора было выносить. Он был уже в двух шагах от состояния «бесчувственное тело».

Сделали музыку громче и погасили свет. Помятое НЛО под потолком снова распустило свои таинственные рассеянные лучи, маскирующие реальность… Но только не для Саши. Она видела глаза мужа, в которых сейчас не было ничего человеческого. От того человека, которого она любила. В них стояло, покачиваясь, одно слово: «пьянка».

Таких пьянок она уже видела достаточно, чтобы выучить их сценарий. Они были и по поводу, и без. В первом варианте – больше было так называемых «друзей», то есть людей, с которыми уже пили. Во втором – могли прихватить случайных знакомых из клуба. Начинали обычно с розового вина «Домен дю отт», шампанского «Кристалл». Дальше развивались творчески и могли пить что угодно. Это происходило у кого-то дома, чаще у Бориса, в клубах «Калина», «Империя» или в других, не важно. Потом могли вернуться домой. Но не бывало такого, чтобы не пили.

Этот процесс обычно сопровождался «деловыми и политическими» разговорами. Обсуждали, кого выдвинуть депутатом и как это устроить, предвыборную программу партии, дальнейшие действия по ее продвижению и всякое такое. Потом забывали об этом. Мужа сносило в политологию, философию и исторические примеры, коих в его голове хватило бы не на одну пьянку. Потом забывали и об этом, врубали музыку, пели и снова пили… К пяти утра разбредались спать, а утром начинали сначала.

А ведь ей почти удалось вытащить его! Тогда, на острове, он твердо решил сделать что-то сам, без помощи папы. «Ты понимаешь, как мне сложно? – говорил он ей. – Я могу вообще ничего не делать, и буду в шоколаде. Папа позаботился, блин. Но я же мужчина, я не могу так жить. Я не должен так жить! Я хочу уважать себя, хочу, чтобы папа видел во мне равного, чтобы моя жена могла мной гордиться…»