Верзила в тени шевельнулся, беззвучно переместившись и взяв у привставшей было женщины бумагу. Тень разрослась до исполинской и тут же трусливо сократилась, вернувшись к ногам хозяина.

Ян принял мятый листок уже из его рук. Темновато, но можно разобрать, что на простенькой линованной страничке, вырванной из тетрадки, десятка три женских имен, написанных разными почерками. Собственноручно. Хорошие люди в этом коллективе на фабрике, не всякий решится на такое. Если только…

— Вы сказали им все?

Даже Ян сам не узнал свой искаженный голос, а женщина заметно дернулась, машинально покосившись через плечо. Торопливо закивала:

— Да. Я рассказала им, чем это грозит, они готовы помочь…

— Ридия, вы сказали им все? — с нажимом на последнее слово повторил Ян.

И она заплакала. Лицо не дрогнуло, но по щекам потекли слезы, оставляя мокрые, поблескивающие в пляшущем свете фальшивых факелов, дорожки.

— Вы сказали им, что рикошет непредсказуем? И что возможно, болезнь не раскрошится, а ударит лишь одну из этих женщин? Но это будет не насморк. Они действительно согласились на это?

— Они согласились! — с отчаянием выдохнула Ридия.

Ян накрыл строчки ладонью. Чернила под рукой, словно проволока под током — должны жечь, а остаются холодными. Те, кто писал это, не в его власти. Их защищает магия неведения…

Гореломы были бы всесильны, если бы по своей воле или воле других людей могли менять судьбы людей без их ведома. Но нужно либо согласие — ясное и бескомпромиссное тех, кто примет на себя удар, либо в действие вступает фактор случайности.

— Вы не сказали им всей правды.

— Тогда они бы отказались! — женщина падает на колени — подкосившиеся ноги не держат.

— Вы могли вообще ничего никому не говорить… — угрюмо подсказал Ян. — Тогда болезнь уйдет людям, которых вы даже не встретите никогда.

— Я так… не могу, — Ридия шепчет, понурив голову и сгорбившись.

Ян внезапно заметил, что в зале холодно и душно. И что от запаха лимона щекотно в носу. Очень хочется глотнуть чистого воздуха, не отравленного словами о чужих бедах. Сбежать бы отсюда прямо сейчас…

Их не так много, как можно было бы подумать. Нет, всем известно, что на предварительном этапе идет отсев слишком уж нелепых или малозначительных просьб, но тем не менее в крупном городе наверняка больше людей, готовых заплатить любую цену за избавление от беды… Однако, их не так мало, как хотелось бы. Тех, кто и впрямь готов на все. Даже на то, чтобы отдать свое несчастье другому, отведя от себя. Жене. Любовнику. Другу.

Мать, готовая пожертвовать собой ради детей. Мать готовая отдать на заклание других, ради своих детей. Мать, готовая отдать счастье детей ради своего благополучия…

«Разве в обычной жизни люди поступают не так же?» — усмехаясь, говорили в приюте, где рос Ян, учителя.

Вот только в обычной жизни люди сами принимают решения, а не заставляют делать это гореломов.

А как Ян может принять решение за женщину, чей ребенок мучается? И не ему осуждать ее, если она решит сейчас сбросить свое несчастье на других, незнакомых. Он не посмеет отказать ей — хуже будет. Проклятый дар отомстит стократ злее.

— Нет… Простите, я… в другой раз, — словно в ответ на его мысли бормочет женщина, поднимается с трудом, уходит, ступая по-прежнему тяжело, но бесшумно. Даже ревнивое эхо залы не откликается.

Ян сдвинул маску, отвернувшись от охранников. Долго пил воду, припасенную для него в неприметной нише. Бутылки с минералкой лежали в походной переносном холодильнике, таком неуместном в этом царстве средневековых страхов.

— Меня зовут Леопольд, я требую помощи!

Хм, нечасто приходится слышать требования… Ну, исключая те случаи, когда в ответ на отказ помочь, от Яна требуют сдохнуть на месте.

— …крупная растрата, — бормочет Леопольд, одергивая полы дорогого костюма. — Там статья лет на девять. Даже мой адвокат говорит, что…

Тьфу! Ведь еще на входе должны были срезать этого финансового махинатора с его «неодолимой» бедой. Не иначе денег кому сунул.

— Нет, — не дав ему закончить, с удовольствием произносит Ян.

И его «нет» во всех смыслах веское падает на Леопольда, как каменная плита. Он даже слюной брызгать перестал, вжав на мгновение голову в плечи и с опаской покосившись наверх.

А забавно будет, если он и Яну попробует предложить взятку… Хотя, ничего забавного. Снова он берется судить, чья беда серьезнее — крестьянина-дачника с его соседом и падальщиками или этого потного финансиста с тюремным сроком за растраты лет на девять.