— Девчонке на соску, да один — хворому.

Стало быть, на мою долю два кренделя. Ребята не завидуют мне. Чему завидовать? Да и вроде они побаиваются меня. Я стал злой, задумчивый. Снова отец тянется к кошелке. Еще один наказ матери выполнил: привез три большие селедки. Они так пахучи, запах от них такой особенный, базарный, что он сразу распространяется по нашей тесной избенке.

— А это тебе одной! — строго говорит отец, подавая матери кусок пшеничного калача.

Мать бережно берет калач и при совершенном молчании тут же завертывает его в старый платок, туго завязывает и кладет в угол на полку.

— Как бы тараканы, дьяволы, не съели, — говорит она довольным голосом.

Снова отец лезет в кошелку. Что у него там еще? Филька насторожился, деловитый Захар попытался было заглянуть, но отец накрыл кошелку рукой. В бумаге, которую мать бережно развернула, что-то похожее на крендель, только размером побольше и цветом потемнее. Ребята в недоумении. Захар протянул руку, чтобы пощупать, но мать слегка щелкнула его по лбу.

— Это — колбаса, — улыбаясь, объявил отец. — Цена ей — двенадцать копеек фунт!

— Колбаса! — воскликнули ребята. — Из чего она?

— Делают ее из свиной говядины. Говядину рубят, мешают с крахмалом, для запаху — лук, чеснок подпущают.

— А почему она круглая? — удивился Захар.

— Ее, говядину эту, в баранью кишку набивают.

Больше, наверное, ничего нет в кошелке. Разве остаток черного хлеба, который отец не доел. Так и есть! Отец вынул его, протянул Захарке:

— Это тебе гостинец лиса прислала.

Захарка взял и засмеялся.

— А Петька-то у нас захворал, — напомнила мать. — Прямо из поля его старик домой послал. Ляжет, слышь, на меже и лежит.

Отец молча подходит ко мне, смотрит на меня и не знает, о чем спросить. Но я ободряю его. Хриплым голосом говорю:

— Пройде–от.

— Что у тебя, сынок?

— Голова да горло. Я сейчас слезу.

Мать, услышав, полустрого приказывает:

— Лежи, лежи! Я чаю с душицей дам. Это лихоманка к тебе пристала.

Почти все болезни мать называла «лихоманками». Лихоманок, по ее словам, двенадцать, они — родные сестры. Какая из них сейчас меня треплет, не знаю.

— Тятька, — позвал я, — поди сюда, наклонись.

От него пахнет табаком и чуть–чуть водкой. Еле слышно я спрашиваю: .

— Ты небось календарь-то не купил?

У отца испуганные широкие глаза. Потом он прищуривается и тихо говорит:

— Молчи, сынок, купил. Боюсь, как бы мать ругать не стала.

— Нет, не будет. Ты отдай мне, а с матерью мы поладим.

— Немного погодя, сынок, — он, опять подмигнув, отходит.

Сердце у меня от радости захолонуло. Календарь! Новый, на весь год! Что-то в нем? Какие картинки, про что пишут, что рассказывают о земле, о небе, о воде, о людях чужих стран? Нет, не улежать на хутнике. И, немного погодя, я говорю громко:

— Мне стало легче. Надоело лежать, я встану.

— Ну, слезь. Только, сынок, тихонько, не ушибись.

Так говорит мне мать, мне, который столько раз падал, бегая за коровами, которого до изнеможения палила жара, нестерпимо мучила жажда, которого хлестали кнут дяди Федора и дождь, которого чуть не убило осколками льда, — мне говорит мать: «Сынок, не ушибись…»

— Нет, не ушибусь, — говорю я.

Она режет селедки на маленькие куски. Каждому хочется, чтобы ему достался кусок побольше, особенно — первый, от головы. Мать начинает делить. Голову от одной селедки кладет отцу, голову от второй, но с куском побольше — себе, потом мне первому дает самый большой кусок.

— Погодите есть, — говорит она, — чай с душицей будем пить.

Вынимает ухватом из печки ведерный чугун с водой. Он почти полон, в нем плавает целый веник травы душицы. Чайных чашек у нас нет. Мать наливает чай прямо в блюдо. Сама пьет из привезенного отцом ковша, мне наливает в деревянную чашку, остальные черпают чай ложками. Перед каждым — конфетка, но конфет не трогают. Пьют чай с хлебом, прикусывая селедкой.

Мне мать положила две конфетки. Филька, любимец ее, покосился и облизнулся. После чая, когда выхлебали весь чугунок, обсосали все кости, я, чтобы избавить от ругани отца, раздраженно жалуюсь матери:

— Вот наказывал тятьке купить мне календарь, дал ему пятнадцать копеек, а он, видать, пожалел добавить гривенник. Сроду вы так.

Мать поджала губы, лицо у нее строгое. Такое лицо бывает у нее, когда она готовится к ссоре.

— Правда, что ль? — прежде чем ругаться, спрашивает она.

— Наказывал, — отвечает отец, не упоминая, что я соврал о пятнадцати копейках.

— И ты не привез? — уже строже спрашивает мать.

— Как не привез? — встрепенулся отец, обрадовавшись, что нам удалась хитрость. — Разь можно не привезти? Купил, мать, купил…