— Вихрь-то, гляди, где! — указал Ванька.

Вихрь напал на село. Теперь он был похож на огромный столб дыма. Верхушка его достигла тучи. Крутились в воронке снопы, клочья соломы, пыль. Скоро образовался второй вихрь, третий, еще и еще. Целая стая их заиграла на полях. Рождались они внезапно, будто из-под земли.

Черная туча подошла к нашему селу. Село на горизонте стало необычно отчетливым.

— Капля! — вскрикнул Ванька и показал ладонь.

— Еще! — схватился я за щеку.

Капли крупные, холодные. Ветер подул тоже холодный. Мы надели пиджаки.

Село внезапно скрылось. Там уже хлестал дождь. Шел он косым навесом.

— Эх, и чежет! — сказал Ванька. — Держись теперь!

Порыв ветра пронес мимо нас каскад крупных капель. Небо вкось и вкривь прочертили молнии. Совсем близко ударил гром. И когда стало уже не видно ни села, пи гумен, прямо на нас пошла стена грозного ливня. Пыль поднялась, взметнулись остатки соломы, колосьев, сухих трав. По жнивью защелкало, как по доскам. И вот на нас и на стадо обрушилась громада дождя. Солнца нет, села нет, и лесов нет — все в водяном урагане. Идти нельзя. Мы повернулись к дождю спинами. Уже промокла одежда. С картуза полилось за ворот. Коровы нагнули головы. Данилки совсем не видно. Я попробовал хлопнуть плетью, но она намокла и не давала удара.

Дождь бил косо, все усиливаясь. Не умолкая, грохотал гром. Снова в разных направлениях прорезали небо кривые молнии, обрушились удары. Не успевал замолкнуть один раскат, как следом начинался второй, третий, и уже все вместе ревели, стонали, охали, потрясая землю.

— Гони–и-и! — закричали мы Данилке, но он вряд ли слышал.

— Не пойдут коровы. Дождь-то встречь, — сказал я.

— Все равно надо гнать. Беги подсоблять Данилке.

— Град! — прокричал я.

У моих ног заскакали белые горошины.

— Град, — отозвался и Ванька. — Э–э, плохо дело! Беги, гони!

— Куда же гнать? Ты гляди-ка что?

На нас валила белая полоса сплошного града. Шум его был страшен. Слоено миллионы цепов одновременно били по токам.

— Бежим к Данилке, — крикнул Ванька, — все коровы туда повернули!

Еле волоча ноги, мы побежали между коровами. На середине стада нас настиг ураган ледяных осколков. Коровы шли быстро. Мы едва их обгоняли. Сумка на спине стала тяжелой.

— Басни-то! Басни в сумке! — вскрикнул я.

Снял сумку, где вместе с хлебом были тетради с баснями, повесил ее на шею. Спина сразу промокла. В спину бил град.

Мы бежали. Бежали и коровы.

— Да–ани–илка–а! Дани–илка–а…

Скоро я и Ваньку потерял.

Коровы подняли рев, рвались в стороны. Куском льда, как камнем, ударило мне в затылок. Я едва удержался на ногах.

На бегу развязал сумку, вынул басни, запрятал их за пазуху, выбросил хлеб. Сумкой прикрыл голову.

На момент град несколько утих, и я увидел, что Ванька уже возле Данилки; они сдерживают коров, которые прут в яровые поля. Я побежал к ним. В лаптях хлюпала вода.

Снова град, дождь. Ветер повернул круто влево, на яровые.

Выбежал к меже. Коровы — в яровое поле, в обносы. Хлещу кнутом по мордам, но они, как дикие, готовы смять меня. Отступаю. Вот уже и обносы. Дальше просо, скошенное на ряды. Коровы, опередив меня, устремились на него, топчут. Град бьет им в спины, в бока, высоко подскакивая.

Чье это просо мнут коровы? Отбрасываю ногой. Под рядом зерна.

«Все обмолотило, — подумал я. — Что же это — ржаные погорели, овес тоже сгорел, просо градом побито».

Хотелось кричать, кого-то проклинать, но и без того было страшно. На меже я остановился и оцепенел: передо мною не десятина, а обрамленное межами, огромное озеро. Ни земли, ни жнивья не видно. Только обносы, как острова.

— Эге–ей! — вдруг донеслось до меня.

Кто кричит? О чем? Никого-то и ничего не видно. Коровы разбежались по всему полю. Чье оно, это поле? Может быть, уже тучинское? И овраг их близко — рухнут в него коровы, не сдержать нам их.

— Эге–ей! — кричу я.

По воде, заполнившей десятину, скачут несколько верховых. В руках у них палки.

«Тучинские, — догадался я. — Пропало наше стадо! И нас изобьют и оштрафуют!»

— Эй! — раздалось в разных направлениях.

Верховые уже близко. Их трое. Кто они? Чужие?

Нет, нет! Первый — Орефий Жила, за ним — сын Гагары. Вот Филипп–десятский. Перекликаясь, оцепляют стадо, не пускают его дальше.

— Гони, гони!

Еще верховой подскакал. Это — Ворон. Он прямо ко мне.