Вошла мать. Она остановилась, держась за косяк двери.

— Петенька!

Я не узнал ее голоса. Меня взяла злоба.

— Да что ты боишься? — крикнул я, приподнявшись. — Что они у нас возьмут?

— Овец, овец возьмут!

— Где они их возьмут, раз они в стаде?

— Опишут и вечером возьмут.

— Все равно за подати двух овец не хватит. Нечего тебе дрожать. Пошли они к черту! Возьму вон ухват аль топор…

Мой злобный крик, видно, подействовал на мать. Она стала спокойнее.

Я ощупал под собой холсты. Нет, надо их спрятать подальше. Прячу под солому, прямо на голые доски. Ложусь и решаю не вставать. Пусть тащат меня, кусаться буду.

— Фамилия? — вдруг слышу чей-то незнакомый голос.

Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, тихо ответил отец.

— Сколько за тобой?

Отец опять ответил так тихо, что я не слышал. Шаги. Отворяется дверь. Ее заслоняет высокий человек. Мать, предупреждая его, не говорит, а стонет:

— Тихонько, голову о перекладину не зашиби. У нас вон как…

Сначала входит незнакомый человек, за ним староста и сборщик податей с книгами и счетами, потом отец. Остальные в сенях и на улице.

— Как же не знаешь, сколько за тобой? — совсем не грозно спрашивает высокий, хорошо одетый. — Ну-ка, посмотри, сколько за ним? — обращается он к сборщику.

Тот кладет книгу на стол, торопливо ищет.

— Податей за этот год тридцать пять и пятнадцать копеек. Выкупных восемь рублей. Недоимок за прошлые годы девяносто три рубля и пени по недоимкам семнадцать рублей двадцать копеек. А всего, итого…

Он щелкает на счетах, щелкает громко и редко, будто прислушиваясь к звуку косточек. Отец смотрит на счеты, мать замерла.

— Итого — всего сто пятьдесят три рубля сорок копеек.

— Словом, полторы сотни, господин податной инспектор, — говорит староста и чему-то смеется.

— Деньги приготовил? — спрашивает податной.

— Ржицы продал, маненько припас.

— Сколько это — «маненько»?

— Да ведь сколько…

Отец вынимает из кармана грязный платок и медленно развязывает. Там — скомканные бумажки и мелочь. Он их кладет на стол, начинает считать.

— Девять рублей семь гривен.

— Что девять рублей семь гривен? — недоумевает податной.

— Продал хлебца, и все тут. Остатки, хлеб-то, продал.

— Ну-ка, поищи в кармане.

Отец послушно вывернул карман.

— Нет, глядите.

— В другом поищи.

Тут отец усмехнулся.

— У меня, господин инспектор, всего-то «дин карман.

— Как один? — удивился податной и посмотрел на отца.

— А так и один. Какое у меня хозяйство? Хоть его все продай, и то половину кармана не наберешь. Зачем мне другой карман?

— Сборщик, возьми деньги. Отметь. Скот какой?

— Лошадь.

— Овцы?

Отец хотел что-то сказать, но староста незаметно отстранил его и, все еще улыбаясь, быстро заговорил:

— Господин податной инспектор, это такая беднота, что ни с кем не сравнять. Коровенка дохлая, овец нет, лошадь — кляча. Зато ребятами бог не обидел. Сколько у тебя, Иван?

— Сам десятый, — ответил отец.

— Вон сколько… целое стадо. Пастухи они, нищие. Вон у них пастушонок лежит на кутнике… Ты что лежишь? — спросил меня староста.

— Захворал, — ответил я хриплым голосом.

— Бедность — это уже верно, — проговорил и сборщик. — Взять да продать туг совсем нечего. Одни лохмотья. По миру ходят.

— Знаем эти разговоры, — сказал податной. — Иди покажи сундуки.

— Можно, — засуетился отец. — Мать, иди покажи пм сундук.

— Чего в сундуке-то! — совсем опавшим голосом сказала мать. — Нет там ничего.

— Иди, баба, иди! — прикрикнул староста. — Раз велят, надо.

Они вышли из избы, направились в нашу худую мазанку. Скоро вернулись оттуда с пустыми руками. Я спрыгнул с кутника, подбежал к окну. Вот они прошли мимо. Повернут к амбару или пойдут к Ивану Беспятому? Сзади плетется отец.

Входит мать. Она слова сказать не в силах.

— Совсем ушли?

— В амбар черт понес. Гляди, последний хлеб выгребут.

— А ты ступай и не давай.

— Плетю огреют. Там три архаровца на лошадях.

Мы стоим с матерью, дрожим и ждем, когда вернется отец. Что-то его долго нет. Я сижу на лавке, внутри у меня горит, во рту горько, горло пересохло.

— Идет, — шепчет мать.

Мимо окон, согнувшись, прошагал отец. Он входит в избу, тяжело вздыхает.