в Сибири и видел там много русских. Их всех сослал

туда белый царь. Эти русские люди говорили мне, —

продолжал абрек, — что царь плохой человек, что надо

убрать его.

— Это так говорили русские? — удивился Зока.

— Да, русские, — ответил Зелимхан. — В Сибири

много недовольных на царя.

— Как же это так? Своих... русских? — покачал

старик головой. Но подумал немного и добавил:

— Хотя какие они ему «свои». Наверно, такие же, как

мы для Бека Сараева.

— Верно говоришь, Зока, — согласились

пастухи. — Как говорят в народе: бедный богатому не брат.

Эти суровые и простодушные люди в каждый приезд

Зелимхана на их стойбище резали для него лучшего

барана и готовы были до утра слушать слова героя,

зздыхая, как дети, и прося взять их в абреки.

— Собери нас, Зелимхан, мы все пойдем с тобой

против этих злодеев, — говорил ему старый Зока.

А Зелимхан впервые начинал задумываться о том,

что против зла можно бороться только всем миром.

Что ждет его сейчас впереди? Лишь героическая

смерть. Он мучительно ощутил, что между ним и миром

разверзлась глубокая пропасть, через которую ему

одному никогда не удастся перекинуть мост.

— Обязательно соберу вас всех, только надо

приготовиться, выбрать время, — отговаривался абрек,

смутно понимая, что именно в этом, быть может, и

заключается суть борьбы с царскими чиновниками.

— Давно уже пришло время, Зелимхан, давно, —

уверяли его пастухи. — Мы уже устали ждать.

В маленькой хижине пастуха обходились без лампы.

Но при ярком пламени костра лица собравшихся были

хорошо видны, и в глазах старого Зоки можно было

прочитать все, что происходило в душах этих людей.

В них пробуждалась надежда, что именно этот человек

скоро соберет вокруг себя братьев по оружию и поведет

их бороться за свободу. Поэтому они передавали из уст

в уста слова своего гостя. Так росла молва о

непобедимом абреке — заступнике обездоленных. А сам

Зелимхан, понимая, что он отстаивает правое дело, черпал

силы в этой вере народной, все яснее сознавая свой

путь — путь бесстрашной борьбы и неминуемой

гибели.

— Зока, — обратился однажды харачоевец к

старому пастуху, — я хочу отныне поселиться с вами

и жить с вами одним хозяйством.

— Ну что же, — улыбнулся старик, доставая из

нагрудного кармана бешмета свои четки, — мы с

радостью принимаем тебя.

— Знаю. Возьми вот эти деньги и купи мне двух

овец и барана. Пусть они пасутся в вашей отаре.

Я в долгу не останусь, буду чабанить с вами наравне.

— Что ты, Зелимхан, — обиделся пастух, — все

наши овцы — твои овцы, можешь распоряжаться ими,

как тебе угодно.

— Спасибо, Зока, но я хочу иметь свое, нажитое

своим трудом, а потому прошу, возьми это, — и он

настойчиво протянул своему новому другу горсть серебра.

— Ну что ж, — сказал старик, принимая деньги, —

так и быть, купим то, что ты хочешь, но одну овцу,

самую лучшую, я дарю тебе из своей отары.

— Зачем? Не надо, Зока, ты и так трудно живешь.

— Нет, Зелимхан, это мое желание, — заявил

старик. — Ты уважь его! Пусть моя овца будет у тебя,

а не на столе у старшины или пристава.

— Зачем же тебе кормить этих дармоедов?

— А что же делать? Беззащитные мы, Зелимхан, —

вздохнул Зока. — Старшине — дай, писарю — дай,

мулле — тоже дай, а приходит стражник, так ведь тоже

берет самого лучшего барана...

— Сами избаловали их, — нахмурился Зелимхан.

— Не давайте и все.

— Не давать, говоришь?

— Да. А что?

— Тогда еще хуже будет, — покачал головой

пастух.

— Почему?

— Вздохнуть не дадут. Старшина замучает

налогами, а мулла ославит на всю округу безбожником.

— Я же говорю, приучили вы их, а теперь отвадить

не можете, — проворчал Зелимхан. — Сами виноваты.

— Конечно, — Зока вздохнул. — Разве может быть

виноват в чем-нибудь старшина или мулла... Богатый