медленно для притихших в ожидании собравшихся.

И вдруг тишину нарушила тревожная дробь военного

барабана. Она продолжалась несколько минут, то

ослабевая, то усиливаясь. Ряды солдат в тяжелых

сапогах, сверкая на солнце стальными штыками, застыли,

словно в ожидании какого-то приказа.

Убедившись, что барабанный бой ошеломил хара-

чоевцев, офицер поднял руку и замер, скосив глаза на

дом старшины. Когда оттуда вышел полковник,

прозвучала команда:

— Смирно! Равнение направо!

Дубов, небрежно махнув рукой, крикнул:

— Вольно!

Вслед за полковником из дома вышли важные люди:

начальник Веденского гарнизона, Оба-Хаджи и Адод

Элсанов. Старшина, здороваясь с офицерами,

приветствовал их улыбкой как давних друзей, хотя иных из

них видел сегодня впервые. Кадий здоровался

сдержанно, коротким поклоном, подчеркивая этим свою

близость к аллаху и бесконечное расстояние, отделяющее

его от людей мирских.

Гушмазуко стоял молча позади толпы, среди

крестьян, довольный тем, что нет сегодня в ауле Зелимхана.

Неожиданно старик протиснулся вперед и, смущенно

улыбаясь, попытался разговориться с молодым

офицером.

— Господин офицер, теперь зачем ваш пришел

к нам? — спросил он на ломаном русском

языке.

— Я не знаю. А вам зачем это? — ответил молодой

человек, не глядя в его сторону.

— А я знал вас. Вы нас тюрьма вели.

Поручик Грибов обернулся к старику и, пытаясь

что-то вспомнить, спросил:

— Узнал, говоришь?

— Да, вы хорош человек, — сказал Гушмазуко,

широко улыбнувшись.

В этот момент, волоча длинные ноги, рядом с ними

появился Одноглазый, которому до всего было дело. Он

кружил здесь в своей неизменной рыжей папахе, вроде

и сам не зная для чего, щурил на солнце охмелевший

единственный глаз и глупо улыбался, всячески стараясь

привлечь к себе внимание начальства.

— Смотри-ка, наш Гушмазуко знакомого нашел, —

заметил Одноглазый, заискивающе глядя на поручика.

— Уходи отсюда, подонок, — сквозь зубы процедил

поручик.

Гушмазуко с немым укором посмотрел на

Одноглазого и, сплюнув в его сторону, прекратил разговор.

Так никто и не сказал старику, зачем пришли в аул

солдаты, но сердце его щемило от тяжелых

предчувствий. Он оглянулся на своих соседей, стоявших молча,

и ему показалось, что и в их сердцах поселилась

тревога; их взоры полны были тем же мучительным

беспокойством и страхом, что и у него.

Да, сегодня многие харачоевцы были угрюмы. Но

держались они с достоинством.

Полковник со своей свитой подошел к толпе,

оглядел ее высокомерно и начал громко, угрожающе:

— Люди Харачоя! Я собрал вас сегодня для

последнего предупреждения. Некоторые жители вашего

аула — преступники и разбойники! Они совершают

грабежи и насилия, лишают покоя мирных граждан края.

Из-за них с сегодняшнего дня я вынужден держать

здесь воинское подразделение. И если вы не будете

оказывать активную помощь нашим солдатам в борьбе

с абреками, я вынужден буду принять еще более

жестокие меры против вас.

В ответ раздались покашливания, недовольные

голоса. Гушмазуко вздрогнул. Он узнал голос Зелимхана

я обернулся. Сын стоял в задних рядах, одетый в

латаный крестьянский бешмет, в надвинутой на лоб папа-

хе черного каракуля. Гушмазуко поймал на себе

быстрый взгляд Зелимхана, казалось, предупреждающий

его: «Молчи, не будь безрассудным, ничего не говори

и не поднимай руку. Пусть говорит полковник. Пока

это — его час».

Старый Гушмазуко ждал, что сейчас выйдет из

толпы кто-нибудь из уважаемых аульчан и выкрикнет

проклятие тому, кто собрался карать невинных женщин

и детей. Но этого не произошло. Люди молчали. Вдруг

кто-то из стариков нерешительно произнес:

— Мы слабые, беззащитные люди, повинуемся

вашей воле...

Быть может, многие думали иначе, но и те кивали