взглянул ему в глаза и мягко улыбнулся. Казалось, эта

улыбка говорила: «Не волнуйся, все обойдется

хорошо».

Гушмазуко о чем-то напряженно думал. Его

мохнатые брови хмурились. Сыновья почтительно ждали его

слов. Наконец он заговорил:

— Конечно, лучше всего было бы на этом кончить

кровавые счеты. Надо, чтобы Веденские начальники

поняли, что мы действовали справедливо. Семья Адода

первой пролила кровь и нанесла нам тяжелое оскробле-

ние. То, что мы сделали, определено нашим древним

законом. Что касается помощника пристава, то он сам

напал на вас... Пожалуй, я посоветуюсь по этому

поводу с Веденским кадием.

— Отец, все, что вы сегодня скажете кадию, завтра

станет известно старшине, — с горькой улыбкой

заметил Зелимхан. — Только в худшем для нас виде. Ведь

вы же должны знать, что оба они — ягоды с одного

куста — царские слуги.

— Что ты предлагаешь? — нахмурил брови отец.

— Вам, отец, и Солтамураду ничего не может

грозить. В обоих случаях стрелял я. А я уйду в леса...

— Нет, — оборвал его Гушмазуко. — Все же

я посоветуюсь с кадием. Он не позволит себе

оглашать доверенное лично ему. Он в ответе перед

аллахом.

Наивность старого Гушмазуко, надеявшегося, что

веденское начальство признает справедливость

действий его сына и откажется от преследования его,

была очевидна для Зелимхана, но он не посмел возражать

отцу.

** *

Начальник Веденского округа, как мы знаем, имел

свои счеты с харачоевским абреком. (То, что он в свое

время дал благословение Чернову, Дубов отнюдь не

считал делом несправедливым!) Полковник не

собирался оставлять Зелимхана в покое. Теперь, когда сын его

для безопасности был отправлен в Грозный, он перешел

к действиям, но действиям хитрым. Это он, Дубов,

придумал коварную засаду для Зелимхана, зная, что сын

Гушмазуко не удержится от искушения свести кровные

счеты с семьей Адода. При этом полковника не

смущало, что он подводит под удар сына харачоевского стар-

шины, который дал ему солидную взятку за то, чтобы

он уничтожил весь род Бахоевых.

Зелимхана, к сожалению, захватить не удалось, но

начальник округа все равно получил в свои руки

важный козырь. Убив сына харачоевского старшины,

Зелимхан, бесспорно, совершил тяжкое преступление,

и у Дубова были сейчас вполне законные основания

для самого безжалостного преследования его.

Сопротивление, которое абрек оказал представителям закона,

намеревавшимся арестовать его, еще усугубляло его

вину.

Дубов давно принял решение, и теперь у него был

веский повод. Узнав, что раненый помощник пристава

скончался в лазарете, полковник вызвал к себе

начальника крепостного гарнизона и приказал:

— С завтрашнего дня подготовьте солдат для

воинского постоя в ауле Харачой.

— Там же не у кого! Ведь в Харачое живет одна

голытьба, — удивился начальник гарнизона.

— Пусть режут скот, пусть шкуру с людей снимут,

а надо проучить этих дикарей. Понятно вам? —

закричал Дубов.

— Понятно, господин полковник, есть снять шкуру

с этих дикарей, — отчеканил начальник гарнизона.

На следующий же день Гушмазуко отправился к

кадию. Несмотря на то, что нагрянувшие беды

значительно расширили его кругозор и научили осторожности, он

просто никак не связывал всего этого с религией.

Кадий был в его глазах представителем высшей правды

для мусульманина.

Оба-Хаджи встретил Гушмазуко довольно

радушно.

— Да благословит всевышний ваш очаг и ваше

спокойствие. Как поживаете? — приветствовал старый

горец святого отца.

— Благодарим аллаха, жив и здоров. Как вы

поживаете? — спросил в ответ кадий.

Дальше разговор вязался плохо. Гушмазуко не знал>

с чего ему начать, а кадий ждал, что скажет ему

посетитель.