Теперь всё, конец, где мы будем печь пасхи? Дома в малюсенькой духовке? Как замечательно было открывать низ буфета, в котором стояли банки с вареньем и эти обмотанные лощеной бумагой для компрессов пасхи. Как эта Евдокия их называет по-кацапски: куличи, всё равно как кукиши.

Время летело быстро. В музыке я делала явные успехи, так во всяком случае утверждала моя учительница, получая деньги за каждый урок. Но в школу Столярского, где она преподавала, поступить мне не светило. Она твердила, что дома я должна играть ежедневно по четыре часа, а в воскресенье до восьми часов, если хочу чего-нибудь добиться. А у меня горело огнём плечо, ныла спина, поднималась температура. Кончилось тем, что меня потащили по врачам. Диагноз прозвучал, как приговор: искривление позвоночника. Немедленно нужно заниматься спортом. Алка повела меня на волейбол, как советовала тренер по гимнастике, в самую ближайшую спортивную школу № 7 на Комсомольской улице, недалеко от Водного института, где сама училась. Тренером моим стал Бергер Михаил Иосифович на многие годы. В том же году меня удалось пристроить в музыкальную школу при портклубе. Я сдала экзамен за четвёртый класс, обещая посещать хор и подтянуть сольфеджио. Музыкальная школа, спортивная, мясо-контрольная — такие любимые пятёрочки всё реже и реже появлялись в моём дневнике.

На мясо-контрольной тоже многое изменилось. Теперь каждый день актировали мясо, и нужно было сдавать его в цирк, на корм животным. Цирк находился через дорогу, и его работники сами приходили и забирали мясо. Бегать по клиентам уже не надо было, опасно, да они и сами приходили. Словом, моё детство кончилось.

В тот год в составе труппы циркачей был номер, пользовавшийся необыкновенной популярностью. Назывался он «Школа», не настоящая, а собачья. Поставил его пожилой артист. Вообще-то он раньше работал с лошадьми, но получил травму. Копыто лошади разнесло ему всё лицо, поэтому он всегда носил очки, усы и рассмотреть его лицо было невозможно. Наш цирк в Одессе очень старый и выходит на две параллельные улицы: на Садовую со стороны мясного корпуса, там со двора был вход в служебные помещения и галёрку, и на улицу Франца Меринга, где был главный вход в партер и ложи. Там был большой вестибюль, буфет-ресторан и гардероб. В цирке гастроли одной труппы длились целый сезон, почти год. Вот этот год для всего нашего двора стал годом цирка. Оставалось только кого-то из взрослых уговорить пойти с нами, детьми, в цирк. Приходить нужно было заранее к центральному входу и просить позвать артиста Ивана Ивановича. Ждать приходилось долго. Он всегда появлялся неожиданно в рабочем халате. Завидев нашу компанию, пересчитывал нас и молча удалялся. Спустя время так же неожиданно возникал с контрамарками и упаковкой красных карамелек, которые сам постоянно держал во рту, как маленький ребёнок, и угощал ими нас.

Пока мы его ждали, начинала стекаться публика. Официанты крутились с подносами шампанского в бокалах и вазочками с пирожными. В буфете постоянные посетители располагались в креслах, им подносили подносы с бутербродами: с чёрной и красной икрой, рыбами, сыром, ветчиной. Контролеры просили нашу компанию удалиться. И мы, оказавшись на улице, быстро бежали к нашему чёрному входу на галёрку. Здесь тоже была касса, только под открытым небом. Поднимались зрители по железной лестнице, пригибаясь, чтобы головой не зацепить металлические балки. Наши места были под самым куполом и в самом конце ряда. В антракт мы не могли, как другие, выйти, потому что для этого нужно было поднять целый ряд. Никакого перерыва не хватило бы. Ни туалета, ни буфета не было. Только продавщицы мороженого снизу вверх передавали свой товар галёрке и так же получали деньги. Но мы мороженое не покупали. Нам бабушка заворачивала в газету нарезанный хлеб и жареные с чесноком котлеты. Все вокруг только облизывались, учуяв аппетитный запах.

Все дети Коганки дружили со мной той зимой. Главное было уговорить кого-нибудь из взрослых с нами пойти в цирк. На такие подвиги никто не был способен. И ещё нужно было обмануть Олежку. Этот молокосос влюбился... в лилипутку, приняв её за маленькую девочку. Номер лилипутов был очень красочным и оригинальным. На арену цирка выносили беленькие коробочки, по форме напоминающие коробочки хлопка. Потом они раскрывались и оттуда грациозно появлялись маленькие человечки в белоснежных платьях и костюмчиках. Одну из них звали Пахчоой. Они танцевали, пели, веселились, потом появлялись взрослые дядьки, гонялись за ними, хватали и запирали. Один маленький лилипутик прятался среди зрителей. Потом, когда гас свет, он выбегал на сцену и начинал звать свою возлюбленную, да так жалобно. Все зрители ему подсказывали, кричали, показывали, в какую коробку закрыли её. Но он никак не мог понять, какую же коробку ему надо открыть.

Что творилось с Олежкой? Это нужно было видеть. Он искренне верил в страдания маленькой пленницы. Его мама Гандзя пообещала ему, если он будет хорошо кушать, то он быстро вырастет и обязательно женится на своей Пахчоой. На самом деле этой Пахчоой было далеко за сорок лет, и я, бегая к маме на мясо-контрольную, часто видела этих артистов. Они, как и все остальные, покупали продукты на рынке, отличаясь только маленьким ростом и вычурностью взрослой одежды детского размера.

Номер «Школа» с нашим благодетелем был последним в первом отделении. На арене располагался класс с партами, доской и учениками-собачками разных «дворянских» пород. Учителем был наш Иван Иванович с указкой в руках. Он вёл урок, стоя у доски. Вызывал дежурного, к лапкам этой собачки были привязаны подушечки, и она ими протирала доску. Потом была перекличка, собачки по очереди выходили из-за парты и гавкали. На последней парте было пусто. Потом из-за кулис появлялся лохматый пёс и, озираясь по сторонам, ползком пытался без шума, по-тихому залезть под свою парту. Зрители в цирке стонали от восторга. Учитель спрашивал его, почему тот опоздал. Пёс чихал и ложился на пол, симулируя болезнь. Вызывалась собачка-санитар с повязкой на спине, на которой был большой красный крест, и с такой же сумкой. Ну точь-в-точь как и у нас в школе, тоже каждый день кто-то из детей надевал повязку с красным крестом и носил на боку сумочку.

Дежурный санитар или санитарка проверяла, чистые ли руки, помыли ли мы сегодня уши и шею. Так вот, учитель сначала доставал трубочку из сумки санитара, слушал больного. Потом доставал из сумки большущий шприц, и симулянт моментально выздоравливал, занимая место за партой. Затем собачек по именам вызывали к доске, был урок математики. На доске писались упражнения на вычитание и сложение. Прилизанные ученики-отличники правильно лаяли. Когда же очередь доходила до лохматого, он сразу прятался под парту. Учитель всё равно заставлял его отвечать. Все дети ему подсказывали, особенно наша галерка и наш угол. И мы видели, как Иван Иванович несколько раз кланялся в нашу сторону.

Вся Коганка заболела цирком. Бедный Иван Иванович, наверное, и не рад был, что с нами связался, но вида не показывал. И всё приглашал прийти в цирк мою маму. Наконец она согласилась. И в воскресенье, когда я помогала ей на станции, она, подмазав губы помадой, переодевшись в Алкино пальто с куницей, пошла со мною на дневное представление. Иван Иванович уже поджидал нас. Гардеробщик с поклоном взял наши вещи, Иван Иванович стал приглашать нас в буфет, но мама наотрез отказалась. Тогда он повёл нас в партер на самые лучшие места. В партере было совсем другое дело, я подняла голову и посмотрела на далёкую галёрку, наших мест совсем не было видно. По рядам галерки уже двигались первые зрители, такие малюсенькие. Всё правильно, чтобы увидеть арену с галёрки, мы ведь сильно наклонялись вниз, перегибались, взрослые нас все время ругали и нервничали. Там даже по всему кругу была сетка, для случайно свалившихся. А отсюда из партера даже Олежка бы увидел, что его Пахчоой совсем старуха. У неё одутловатое лицо, и вообще эти лилипуты все похожи между собой. Их мальчики даже меньше девочек. И кривляются они неестественно, сильно уж наиграно. Нет, с галёрки всё выглядит более сказочно, а отсюда видно, что у Пахчоой заштопанные розовые чулочки и сильно протёрты атласные туфельки. К тому же она среди лилипутов самая толстая, как наш Олежка.

Я всё время хотела маме рассказать, что будет сейчас, но она меня одёргивала и, как Олежка, переживала всё представление. Тётка, сидящая рядом, тоже на меня злилась, делала мне замечания, чтобы я заткнулась. Объявили наш номер «Собачья школа». Этот номер из партера смотрелся совсем иначе. В сто тысяч раз лучше, чем с галёрки. Слышно было не только лай, но и дыхание собачек. Отличники, все гладкошёрстные, чистенькие, прямо шёрстка блестит на них, ушки стоят, дрожат, когда отвечают, наверное, боятся ошибиться. Тянут лапки кверху, так хотят пятерку получить. А двоечник лохматый, нечёсаный, как глазками водит, ну настоящий артист!