Зачем мама деньги, предназначенные для выкупа Джимика, отдала этой торговке? Дети её не любили. За что? До сих пор не знаю. В нас просыпалась жестокая радость, как только стемнеет пробраться к её окошку, постучать. И ждать, когда она хрипло спросит: «Кто там?» Потом убегать, смеясь, как придурки. Она никому не жаловалась, прощала нашу злую шалость. Жила тихо, никто бы и не заметил её смерти. Если бы не наше баловство, на которое она перестала реагировать, то так и превратилась бы в мумию в своей каморке «папы Карло». Так говорили соседи на похоронах. Старушка скончалась во сне, успев нажарить полный казан семечек. Дворничиха обошла со списком все квартиры. Кто сколько смог дал на похороны. Гроб поставили на две табуретки под её окошком. Только тогда мы узнали, что у неё на войне погибли оба сына. Муж ее пропал ещё в гражданскую, она одна подняла на ноги двоих детей, да так и не дождалась их возвращения с войны. Дворничиха насыпала каждому по жменьке семечек, чтобы ими помянули покойницу. Уже на следующий день в её каморку вселились другие люди. Жизнь не стоит на месте...

Комнату Леньки с Гандзей, которую они получили на Садовой улице в доме Гаевского, выменяли к нам на Коганку на комнату в «Бомонде». «Бомондом» называлось ступенчатое двухэтажное здание, построенное буквой «Г». Второй его этаж получался вровень с нашим двором, а первый упирался в широкую канаву соседнего двора но улице Пастера. И все это еще соединялось балконом, который все называли «итальянским». Общая дверь в «Бомонд» никогда не закрывалась изнутри. Когда человек переступал порог, нужно было тщательно всмотреться, чтобы привыкнуть к темноте. В нос ударял дикий едкий запах от разъярённых примусов и керогазов, глаза начинали сразу слезиться, уши закладывал шум. Во всех десяти маленьких комнатушках жили семьи, и все готовили в общем коридоре. Возле каждой двери стояли кухонные шкафчики, над ними висели полки, для красоты занавешенные старыми пожелтевшими газетами. На майские и октябрьские праздники старые газеты снимали, детям давалось задание: из свежих вырезать новые занавесочки. Творчество кипело по всему двору. Мы старались перещеголять друг дружку, кто как. В ход шло всё — и акварельные краски, и зелёнка, синька. Хозяйки, сильно ругаясь всеми матерными словами, вытаскивали во двор всю свою утварь и обдавали её кипятком, пытаясь хоть немного, хоть на время избавиться от тараканов, клопов и блох.

Работа кипела, вкручивались новые лампочки над каждым столом. Но едва завершалось приготовление пищи, как они вывинчивались из патрона, иначе не доживали до утра.

Ругались и дрались в «Бомонде» ежедневно, поддержку искали у соседей по длиннющему балкону, поэтому так его и окрестили — «итальянским». Без особой нужды сюда никто не совался. Жили там достаточно знаменитые личности, особенно в уголовном мире. Постепенно им удавалось с доплатой обменять свои комнаты, но дух их в этом коридоре оставался навсегда. В праздники и в дни рождения обитателей «Бомонда» все остальные с Коганки старались загодя унести своё добро из палисадников, так, на всякий случай. Гандзя с Олежкой в эти дни ночевали у нас. Гулянки длились до утра, с обязательным мордобоем и приездом милиции. Утром наступало перемирие, похмелье, потом опять драки, но уже стихийно, несерьёзные. Женщины сами разнимали пьяненьких драчунов, от которых за версту несло перегаром, и растаскивали своё счастье по комнатам. Потом дворовые сплетницы долго перемалывали всем косточки, до самых мелких. У женщин «Бомонда» синие фингалы постепенно желтели, а потом и исчезали полностью до следующего праздника. Жизнь входила в свою обычную колею.

За своей беготнёй я не заметила, что дома что-то случилось. Сначала подумала, что Алка объявила бойкот, пытаясь заставить мать опять влезть в долги. Что-то она задумала, странной какой-то стала. Даже ко мне придираться перестала. Сидела на своём топчане, поджав под себя ноги, ни с кем не разговаривая. Я пыталась у бабки выпытать, что сестра задумала на этот раз. Ничего не получилось. Меня не посвящали, я вечером побежала к своей преданной подружке Лидке Григорьевой. Удивительно, но она знала о том, что у нас дома происходит, больше, чем я.

— Вот ты дура! Ваша Алка влюбилась. Помнишь, она с парнем целовалась, летом еще, а мы подглядывали и хихикали. Её жених ещё тебя поднял тогда, покружил над головой. Так вот, они теперь каждый день под воротами женихаются. Я сама из своего окна сколько раз видела.

Лидка врать не будет, их окно действительно выходит на улицу. Значит, влюбилась! Вот это фокус, моя неприступная сестрица влюбилась. Майка-рында с кавалером уже в открытую разгуливает. А теперь и нашу Алку любовь проняла. Я сама, когда вырасту, в такого же, как Алкин Вадим, влюблюсь. Он такой красивый, как артист. Ему очень идёт морской китель и фуражка с крабом.

Алкина подружка Майка давно гуляет с морячком и собралась бросить институт и уехать с ним на Дальний Восток. У их мамы Мили три девки и все на выданье. Она очень рада, что старшая замуж выходит и слезет с её шеи.

— Олька, что это она замкнулась в себе, на улице не видно, а когда выходит, ни с кем не здоровается. На нее не похоже. Может, тот парень её бросил?

— Не знаю, я ничего не знаю. Мне не докладывают.

Дома Алка продолжала лежать на диване, отвернувшись лицом к стенке.

Маму всю трясло, не обращая на меня никакого внимания, она продолжала доказывать старшей дочери: «Аллочка, ну не враги же мы тебе, ну сама подумай! Как можно бросить институт? Всё собаке под хвост. Ты же умненькая у меня, что же ты, как простая баба, бросишь всё. Ты забыла, с каким трудом поступила в него? А теперь всё бросишь. Дедушка болен, бабушка еле ноги тянет, да и я из последних сил карабкаюсь. А нам ещё Ольку нужно на ноги поставить. Если у вас всё по-настоящему, ждать-то всего два года. Летом к нему поедешь, или он сюда приедет. Аллочка, он же едет чёрт знает куда. Пусть обустроится. Никак не могу запомнить, как это место называется?

— Диксон! Диксон! Я всё равно поеду с ним! И мне плевать на этот институт! — Алка кричала, как истеричка. Я никогда не видела ее такой. Она опять бросилась на подушку и стала выть.

Вот это да! Действительно влюбилась по самые уши, ни от кого не скрывает. Что-то ужином не пахнет. Я приподнимала крышки пустых кастрюль, напрасно. Пришлось отрезать кусок хлеба и сесть учить стих. Но, как любит повторять бабка: смотришь в книгу — видишь фигу! Так и я. Мама права, сестра упрямая, вот вздумалось ей поступить в институт, в который девушек не принимали, и ведь поступила. Сначала, правда, письмо в Москву в Министерство отписала, мол, так и так, я внучка боевого моряка, выросла на море, люблю его, почему не имею права учиться в Одесском институте инженеров морского флота и вообще, почему девчонкам туда запрет. И своего добилась, ответ пришёл положительный. Правда, разрешили сдать документы лишь на гидротехнический факультет. Только дурак поверить мог, что не завалят на экзаменах. Всё равно блат пришлось искать и на лапу давать. Не знаю, во сколько тысяч это обошлось.