Конечно, маме теперь обидно. Как это уедет с каким-то чужим и противным Вадимом? А как же я, её любимая и единственная сестра? Неужели она меня бросит? Я не хочу! Я не могу! Я не помню, как бросилась на её топчан, на неё, такую худенькую и беззащитную. Как мы с ней плакали, потом мама с бабкой тоже к нам присоединились. Потом пили чай, немного успокоились.

Аллочка не уехала на Диксон, не бросила институт и нас. Вадим уехал один, ну, не совсем один, их много тогда уезжало. Все провожали их с цветами. Алка с Вадимом стояли в сторонке и о чём-то шептались, а потом, не стесняясь, целовались. Вадим даже меня поцеловал на прощанье, наказал, чтобы я за сестричкой приглядывала, а то он вернётся и надерёт мне уши. Почти каждый день приходили письма с Севера. Сестра вечерами отвечала на них и очень переживала, когда они по каким-то причинам задерживались, но потом их почтальонша притаскивала целыми пачками. Алка в институте была почти отличница, у них такая весёлая была компания. Дружно ездили на пляж в Лузановку, брали меня. Я сторожила их подстилки, пока они плавали, но когда играли в волейбол, тут уж я могла себя показать. И мне чаще, чем даже взрослым девчонкам, ребята отправляли мяч, потому что хорошо, правильно принимала его, демонстрируя передний перекат, подачи верхние и нижние. Давали знать тренировки в секции.

Письма от Вадима стали приходить всё реже и реже. Что он ей в них писал, мы не знали. Аллочка их закрывала на ключ в ящик письменного стола. Все боялись её спросить, что случилось. Она похудела до невозможности, почернела. Бабка и так и этак пыталась хоть что-то в неё впихнуть. Самое лучшее оставляли только для неё, но всё было напрасно. Выведать у бабки тоже не получалось. Только однажды она в сердцах бросила: «Не верь мужчинам, мой дружок — никогда! А то будешь мучиться, как твоя сестрица».

Теперь Аллочка всю свою любовь и заботу обратила на меня. Вот тут-то мне и стало доставаться по всем статьям. И в школе, и потом, когда училась сама в институте, и даже после его окончания. Школу ту еще прошла и многое полезное усвоила.

Вера Борисовна со всей силы захлопнула дверь кабинета. Только что она проводила ревизора из торга. Заладил к ним в магазин. Что ни неделя, он тут как тут. Блудливые глазки так и бегают по прилавкам — чем бы поживиться. При каждой встрече или на совещании он не забывал напомнить Вере Борисовне, что не она одна воевала, партизанила в катакомбах. «Я тоже, между прочим, вкалывал в войну, на Урале распределял между заводами продукты. Времена ещё те были, каждую минуту могли поставить к стенке».

Вера Борисовна знала, что ревизор не успокоится, от нее попрется в другой магазин, может, к Якову Михайловичу. Того тоже тошнило от него, каждый месяц, есть проверка, нет проверки, неси. Но что он мог поделать. Яков Михайлович как-то рассказал Вере Борисовне, как там этот ревизор воевал. Перепил коньяка, язык развязался, вот и протрепался: только тебе, Яшка, своему корешу, скажу. Чего только не было припрятано у него тогда под кроватью, чего только не стояло, всё ящиками — и шоколад, и спирт, папиросы любые. Всю войну под задницей машина была, а теперь, жаловался пьяненький ревизор, если куда надо от центра подальше, — на трамвае, с вонючими бабами и их корзинами с тухлой рыбой, орут, как у себя в деревне, на Привоз едут.

Вера Борисовна набросила пальто, вышла на улицу. Солнышко спряталось, но было безветренно и как-то тихо. Хотелось подышать чистым воздухом, только некогда. Со времён катакомб она всегда, выходя на улицу, начинала усиленно дышать, аж задыхаться, похоже на нервный приступ какой-то. Она постояла под акацией, листья почти облетели, только на сафоре висели почерневшие сморщенные стручки.

Свинцовое небо, серые облупившиеся стены, и кто только назвал тебя, Одесса, солнечной, врут, что у нас триста солнечных дней в году. Может, ты кому-нибудь и светишь, но точно не мне. Она стояла, не шелохнувшись, и наблюдала, как одна туча, толкаясь, прижалась к соседней. Несколько лучиков заиграли на мгновенье и снова спрятались от пронизывающего ветра, дувшего с Пересыпи. Опять из кадров новеньких прислали, стоят, смеются, только курсы закончили, радуются дурочки, а чему? Как переступят этот порог, так света белого нормально не увидят. Я, конечно, их в обиду не дам, но стальные нервы нужно иметь, чтобы обслужить некоторых милых дамочек. Такая сучка иной раз так достанет, да ещё оскорбит по-всякому, а ты знай помалкивай. Покупатель всегда прав! Гадай, кто она такая, вдруг подставная. Может, этот ревизор ее подослал.

На всю округу это был самый большой промтоварный магазин. Все отделы ломились от товаров, по большей части неликвидных, то есть никому не нужных. Одесса преображалась, она, как барышня на выданье, прихорашивалась. Строились новые дома на месте разрушенных во время войны, хорошие, добротные, со всеми удобствами в квартирах. Их дворы напоминали цветущие парки, без всяких общественных туалетов. Только краны с водой для полива цветов и деревьев и детские площадки. Весной вся Одесса приводила себя в порядок. Приближается курортный сезон. Нешуточное дело принять, расселить и прокормить такое множество людей. Город уже оклеен афишами столичных театров, которые приедут на гастроли в этом году. Даже подыскали новое место для одесского толчка. Правда, далеко за городом, но что поделать, когда он пользуется у приезжих таким спросом, и городу доход и всё под контролем, а то бегай по всем подворотням.

Надежда Ивановна Павловская с утра поехала на базу по разнарядке получать кожаную обувь фабрики «Скороход». Обычно она ездила вдвоём с товароведом Любовью Николаевной, но та сегодня что-то приболела. Про себя Надежда Ивановна думала, как правильно она поступила, что поехала на базу за товаром сама, а то прислали бы такой ассортимент, который никому ни за какие деньги не нужен. А так сама выберет, что надо. Настроение у неё в последнее время было хорошее. Дети, их у нее двое, приносили только радость. Её Наденька заканчивала технологический институт и не сегодня-завтра устроится на новую работу — куда-нибудь на предприятие инженером. И в этом есть её, Надежды Ивановны, заслуга. Мальчик тоже старательный, послушный, но немного упрямый, и это хорошо, своего в жизни добьётся. Решил идти дальше учиться в ремесленное училище; как ни уговаривала его Надежда Ивановна и сестра закончить сначала десять классов, он настоял на своём. И теперь гордый ходит в морской форме, учится на моториста. «Сегодня выбрасывать обувь в продажу не буду, лучше завтра с утра», — решила Надежда Ивановна.

После работы продавщицы, как в шпионском детективе, по одной, затоваренные ленинградскими ботиночками, выскакивали из магазина, завидев приближающийся трамвай. Быстро перебегали мостовую, уезжали, стараясь не привлекать внимания к своим корзинкам, от которых нёсся резкий запах кожи. Надежда Ивановна решила отнести ботиночки всему семейству Любови Николаевны. Девочки её уже совсем барышни. Хотелось сделать приятное подруге, тянуло в этот уютный дом, который напоминал ей частичку её прежней жизни. Недаром есть пословица: старый друг лучше новых двух. Она всегда удивлялась, как им удаётся сохранять не только внешне квартиру без изменения, но и особый запах. Везде идеальная чистота и это ощущение свежести, даже в туалете. Старенькая Нанюш открыла ей тайну свежего запаха. Это засушенные полевые цветы, которые были связаны небольшими букетиками и висели высоко под потолком. «Я их запариваю горячей водой один раз в неделю и этой водичкой всё промываю, вот и весь секрет».