— Мне он задаром не нужен!

— Так уж и не нужен? Я ведь видела: он как заявится за мясом — Анька за ведро и дёру, а ты вокруг него юлой вертишься, и так, и этак, задом пишешь.

— Что ты несёшь?

— Да то и несу. Если бы тебя поманил, ты бы тут как тут подсуетилась.

— Лучше сама на себя в зеркало посмотри. Вся рожа в синяках. С таким, как твой муж, я бы срать рядом не села. Живёшь с ним и терпишь. То она поскользнулась, то упала, то ещё что придумываешь. Лупит тебя твой благоверный, как Сидорову козу, гордости в тебе никакой. Вот и о других так судишь.

Голоса вмиг замолкли: на станцию зашёл кто-то чужой. Я ладошкой протерла вспотевший лоб, щёки горели. Сотрудницы обсуждали мою мать. Неужели Иван Иванович хотел увезти нас всех в Москву? А как же школа, музыка, волейбол, а друзья? Говорят, Москва большая деревня. Зачем ехать в деревню, когда мы живём в таком красивом городе у самого Чёрного моря. Но Москва — столица. Там строят большие дома. В журнале перед фильмом показывали. Там все веселятся, поют, на машинах ездят. Там другая жизнь. Но я бы музыкой там не занималась. Где бы мама брала деньги на уроки? А чем бы расплачивалась за долги? Если у него есть в Москве квартира, почему тогда Джимика нам сплавил?

Нет, бабушка была права, когда ругалась на маму: тебе Ташкента мало и этой проклятой Коганки. Давай бросай всё, тебе не привыкать, уматывай в Москву, куда хочешь, только одна. Девчонок я с тобой и этим проходимцем не отпущу.

Открылась входная дверь, пришла мама с подносом новых анализов, и лаборантки принялись молча их обрабатывать. Одна села разносить ветеринарные справки в специальный журнал, вторая стала мелко вырезать малюсенькие кусочки из мяса и ловко приклеивать ножничками к лабораторным стёклышкам.

— Оля, кушать будешь?

— Нет, я дома. До свиданья, — еле слышно, не глядя на сплетниц, сказала я.

Сегодня я спокойно вышла из мясного корпуса, никого не боясь. В сетке, которую сунула мама, торчала картошка с морковкой, в портфеле книги и тетрадки. Я подождала трамвай, по-взрослому уселась, сетку поставила между ног и достала учебник. По пыльным окнам трамвая потекли грязные полосы, пошёл дождь, стало быстро темнеть.

— Гицели! Гицели! Смотрите! Сейчас схватят! Ух, гады!

По мостовой ехала спецмашина для отлова бездомных животных — собак и кошек. Сразу за кабиной водителя была большая клетка с зарешеченной дверью сзади. По бокам сидели два здоровенных мужика — это были гицели. В руках у них были пачки с петлями на конце — удавками. Они обгоняли на машине животное и с двух сторон окружали. Один отвлекал впереди, а другой сзади набрасывал петлю на шею. Поймав и подняв над землёй беспомощное животное, они сбрасывали его в клетку сверху. К задней решётке прижимались мордочки обреченных, они выли, грызли решётку, пытаясь вырваться на свободу. Эту машину и этих гицелей ненавидели все. Один вид их чего стоил. В высоких резиновых сапогах, резиновых фартуках и длинных резиновых перчатках. И самое страшное — это запах, не то что псины, а самой настоящей смерти. Как их только ни обзывали — и фашистами, и гитлеровцами.

В трамвае мнения пассажиров разделились. Одни утверждали, что гицели выполняют государственную работу по закону, отлавливают бездомных животных, больных и бешеных. Уже столько их после войны расплодилось, что опасно по улицам ходить. И начинались рассказы, как кого-то покусали, кого-то загрызли насмерть, и пора прекратить это безобразие. Другие стали обвинять, что они бегают по домам, по дворам и стараются заарканить хозяйскую собачку или кошечку. Охотятся только на животных благородных кровей. Схватят, а сами не уезжают, ждут, когда хозяева выскочат и выкупят своего любимца. А нет, так отвезут на живодёрку.

Женщина права, мы с мамой уже дважды ездили на Пересыпь, где находится живодёрка, и выкупали Джимика. Наш артист на старости совсем одурел. Другие, даже бездомные, собаки за версту чуют гицелей и тикают, прячутся по дворам, а Джимик сам к ним бежит — лает, смелость свою показывает. Хоть бы сегодня обошлось. Мама клятву дала, что в третий раз ни за что этого придурка не поедет выкупать. Целый месяц только на него и работай, нашли дуру.

Предчувствие не обмануло. Дома Джимика не было. Бабушка думала, что он в палисаднике закрыт, сама его там закрыла. Но чья-то «добрая душа» открыла задвижку, его и след простыл. После бесконечных уговоров, только на третьи сутки мы с мамой поехали за артистом. Но было поздно. Гицели, увидев сцену рёва безутешной юной хозяйки, стали предлагать нам других собачек, даже бесплатно. Но мама решительно схватила меня за руку, да так больно, что я больше не рыпнулась. Обратно шли пешком, трамваи не ходили из-за обрыва линии. Улица Богатова была грязной, немощёной, еле пробирались по кромочке вдоль домов, молча, не разговаривая. Под пересыпским мостом была дикая лужа, её мы перешли вброд, промочив ноги почти до колен. Мама чертыхалась, посмотрела на меня зло и заплакала. Так мы, не разговаривая, поднимались по новой лестнице вдоль нашей горки, через собачий садик. Возле ее начала сидела баба Женя и торговала семечками. Мама остановилась передохнуть, поздоровалась со старухой, которая жила в первом дворе.

У нее под лестницей, соединяющей наши дворы, была маленькая комнатушка с земляным полом. Кроме топчана, керогаза и казана, в котором она жарила семечки, в коморке ничего не было, даже электричества. Мы к ней бегали за семечками, в любое время суток. Я увидела, что мама положила ей деньги в руку. Старушка подскочила, перекрестила нас и долго кланялась, благодарила. Я боялась, что она сейчас пожалуется маме на моё поведение. Но баба Женя только насыпала мне целый стакан семечек в карман, утирая беззубый рот старой порванной перчаткой.