У Наташки Старухиной «Тарантелла», там, похоже, Испания изображена, как в опере «Кармен»: с гибкой танцовщицей в центре, на которую все смотрят. Красивые наряды, если бы меня приняли в балетную школу, я тоже бы так танцевала испанский танец.

Нет, всё-таки хорошо болеть. Все тебя любят, жалеют. Если бы не надо было пить это тёплое молоко с каким-то бабкиным лекарством и полоскать горло, если бы не кололи больно попу. Пора покапризничать.

— Бабушка, расскажи еще немного про полоняночку, про девочку в розовых шароварчиках, пожалуйста.

И бабушка начинала...

Я закрывала глаза и видела перед собой бескрайние степи, по которым кочуют орды ногайцев. Их набеги на селения вдоль рек, до самого Чёрного моря. Бедных босоногих невольников, привязанных друг к другу канатами, потом продают туркам или крымскому хану. Как их догоняют казаки из Запорожской Сечи, как бьются в пыли, отбивая своих. И вот Екатерина Великая, царство ей небесное, поручила князю Потёмкину собрать войско большущее и изгнать турок с этих земель. Долго воевали, много народу погибло, не счесть.

И среди них был мой дед, нет, не дед, что это я, прадед, и звали его Николай Кныш. Смелый и ловкий был казак. Все его уважали, награды от царицы имел. Сам Дерибас его любил. Твой прапрадед, Олька, с Дерибасом участвовал в Чесменском сражении. Там-то они и побратались. И бились за Очаков, Аккерман, за Хаджибей, где мы теперь живём. Из гимназии помню, ещё князь Потёмкин всем заправлял, как Пётр Первый в своё время. Любил он до беспамятства Екатерину Вторую. Все повеления её выполнял до конца своих дней. Как тогда говорили: Потемкин — отец Новороссийского края, а Екатерина — мать. Такая семья!

— Слава Богу, уснула, фу, — бабушка вздохнула.

— А я не сплю, баб, расскажи ещё.

— Про что?

— Про всё! Почему дед нас обзывает «турецким отродьем»? Расскажи.

— Ой, Олька, это он от небольшого ума! Подведёшь ты меня под монастырь, если дед узнает, что я разболталась.

— Бабушка, никому не расскажу, честное пионерское, вот тебе истинный крест.

Бабушка смеялась до слёз, наблюдая за мной, как я подняла руку и отсалютовала по-пионерски и здесь же несколько раз перекрестилась. Ладно, слушай.

— Вроде это было под Измаилом, после сражения. Гнали пленных, а среди них и небольшой гарем турка, жён того паши, что победили наши. И вот казаки не то с досады по погибшим товарищам, не то победу так отмечали, турчаночек помоложе из толпы повытягивали, ну и дед наш подсуетился, подхватил на своё седло какую-то в розовых шароварчиках. Темно было, не разглядел он ее поначалу. Сбросил в свой шалаш, а сам пошёл догуливать с товарищами, победу праздновать. Утром вернулся, как проспался, смотрит в углу его шалаша сидит девочка. От страха забилась в угол, поджимая ножки и пряча в них своё личико. Что делать? Пленных уже давно угнали, как догонишь? Дите напугано, и больная она совсем была, простужена, почти раздета, ножки обгорелые. Степь горела, а эти горемыки босиком бежали по ней. Еле выходил он маленькую полоняночку. Сколько лет ей, было не понять, доктор в лазарете на глаз определил, лет двенадцать от роду.

На турчаночку она не была похожа вовсе, скорее дочка какой-то русской, попавшей в плен. Крали тогда ногайцы молодых женщин и детей, потом продавал и туркам, а те дальше. Жуть, какие были времена. Страдал тогда народ от этих иноверцев, хозяйничали они по степи, как хотели. Раньше как было: один богатеет, другой беднеет. Вот обедневшие помещики и селились на окраине. Вдоль рек возникали городки, деревеньки, разные поселения. Все у края земли русской. А как погнали турков, Екатерина прибрала к рукам всё Крымское ханство, еще другие земли-степи, и все это Новой Россией обозвали.

— Бабушка, ты лучше о турчаночке продолжай.

— То ли у деда, прадеда твоего, проснулась какая-то жалость к судьбе девочки, то ли что, но он её выходил. Куда ж деваться? Так в шалаше у него и жила. Всё его имущество было — это конь, собака и девочка, которую он называл Доця. Доця его подросла, похорошела, на неё стали заглядываться хлопцы. Дерибас, как прознал про эту историю, про турчаночку, нашел Николая Кныша, стало быть, твоего прадеда, обнял и шепнул, метнув взгляд на девушку: крестить её надо. Я тебе крёстным подойду? Но по мне бы лучше сватом! И казак сам его обнял, всё было решено, расцеловались, осушили чарки.

— А что потом было?

— Женой Дерибаса была красавица Анастасия, бывшая фрейлина царицы. Она и стала крёстной матерью турчаночки, и имя ей дали при крещении в честь крёстной — Анастасия. В один день и крестили и венчали, вот так-то. Родившегося первенца Николай Кныш назвал Осипом, в честь Дерибаса. Бедный Дерибас, как он бился за наш город, такие муки вытерпел. Раньше времени на тот свет отправился.

— Бабушка, почему он умер?

— Как Екатерина Вторая скончалась, престол сынок ее занял, Павел. А он так ненавидел мать, что все её дела перечеркнул. И на Одессе крест поставил. Дерибас боролся с ним, с его двором, как мог. Ездил в Петербург, доказывал, унижался, просил. Так его ещё во всяких злоупотреблениях обвинили, не выдержал человек, заболел и умер. Поговаривали, отравили его в этом Петербурге. Когда после революции стати улицы переименовывать, дошли до Дерибасовской. Такое началось... Побоялись, оставили, хоть его родимого. И Дюка не тронули, и Воронцова. Какие памятники! Ну, хватит на сегодня, мне ещё вон сколько строчить надо. Давай горло полоскать...