— Ахъ, да, да… Такъ сколько-же ты съ насъ возьмешь за воду? — спросилъ Михаилъ Ивановичъ. — Дрова наколоть и принести, помои вынести, воды доставить…

— Насчетъ воды мы въ здшнемъ мст первые… У насъ колодецъ первый сортъ.

— Такъ сколько-же теб въ мсяцъ за работу?

— У насъ положеніе: сколько душъ — столько и рублей.

— То-есть, считая съ прислугой?

— А то какъ-же? Иная прислуга больше господъ полощется.

— Ну, это много. Насъ семь душъ съ прислугой. Вдь это — семь рублей.

— Это за воду. Да за дрова три. Вотъ десять рублей и будетъ. Счетъ ровный.

— Какъ, за дрова отдльно? — воскликнулъ Михаилъ Ивановичъ.

— А то какъ-же… Вдь не даромъ-же мн ихъ таскать, — отвчалъ дворникъ. — Отъ жильцовъ живемъ. Вдь лтомъ хозяинъ намъ ни копйки жалованья не платитъ. «Будьте, говоритъ, сыты съ жильцовъ, берите съ нихъ».

— Но, вдь, это ужасъ что такое: десять рублей! нтъ, я такихъ денегъ не дамъ, — сказалъ Михаилъ Ивановичъ.

Дворникъ усмхнулся.

— А какъ-же вы безъ воды жить-то будете? — спросилъ онъ.

— Зачмъ-же безъ воды? Да я горничной рубль въ мсяцъ прибавлю, такъ она мн наноситъ воды, сколько нужно.

— Нтъ, ужъ благодаримъ покорно, а я воду носить не намрена! Носите сами, коли дворнику заплатить жалете, — откликнулась горничная Аннушка, прислуживавшая у стола.

— Зачмъ-же ты грубишь-то? Мы съ тобой ласково, а ты грубишь, — упрекнула ее Марья Павловна.

— А затмъ, что я и отъ стирки-то хочу отказаться, потому у меня нервы и голова кружится, когда я стираю. Вы такъ и знайте, и берите для стирки поденщицу. Стирка! Воду носить! У меня теперь другое воображеніе.

— Ну, потомъ, потомъ объ этомъ поговоримъ. Ахъ, что за наказаніе эта двушка! Ну, не ты, такъ кухарка воду будетъ намъ носить, если ей жалованье прибавить.

Дворникъ усмхнулся снова.

— Странная вы барыня! — сказалъ онъ. — Да какъ-же кухарка вамъ изъ колодца воды принесетъ, ежели колодецъ у насъ на запор?

— Ну, положимъ, ты колодезь запереть не смешь! — проговорилъ Михаилъ Ивановичъ.

— А вотъ запираемъ.

— А вдругъ пожаръ?

— Тогда отопремъ. А такъ не дамъ я вамъ, баринъ, самимъ изъ колодца воду таскать, не дамъ. Помилуйте… А вдругъ ваша прислуга, по злоб ко мн, отраву какую-нибудь въ колодецъ подсыплетъ? А вы вотъ что… Такъ какъ вы — жилецъ хорошій, то зачмъ намъ ссориться? Лучше по хорошему сойтись. Извольте: восемь рублей за воду и дрова я съ васъ возьму.

— Нтъ, нтъ! Это разбой… Пять рублей я теб еще могу дать.

— Невозможно этому быть, баринъ. Помилуйте, мы за зиму-то оголодали, такъ надо-же намъ поправиться. Жильцовъ-то ждемъ какъ! А тутъ вдругъ…

— Пять рублей довольно. Пойду къ хозяину и попрошу его вступиться.

— Да тутъ хозяинъ нашъ не при чемъ. Онъ отдалъ мн и жен моей колодецъ и сказалъ: «теребите съ-жильцовъ, а отъ меня ничего ужь не требуйте». Намъ и корова разршена… Мы двухъ коровъ держимъ, чтобы отъ жильцовъ питаться. Вы, баринъ, по скольку бутылокъ молока отъ моей дворничихи брать будете?

— Надо знать цну, надо знать, какое молоко.

— Молоко первый сортъ, а цна двнадцать копекъ за бутылку. Вотъ ежели молока по дв кринки будете отъ моей дворничихи въ день брать, то хорошо — извольте, семь рублей за носку воды и дровъ я возьму съ вашей милости. А безъ молока — другая цна. Желаете?

— Нтъ, я завтра пойду къ хозяину дачи и переговорю съ нимъ. Отдавать жильцовъ во власть дворника нельзя, — твердо отвчалъ Михаилъ Ивановичъ.

— Ну, а если такъ, то покуда сидите безъ воды. Прощенья просимъ.

Дворникъ повернулся и вышелъ изъ комнаты.

Было десять часовъ вечера. Смеркалось. Спускались блдно-лиловыя сумерки, замняющіе въ Іюн на свер ночь. Посвжло. Стала ощущаться сильная сырость. Въ саду скамейки и перила террасы. покрылись росой.

— Фу, какъ я устала! — проговорила Марья Павловна, провозившаяся вмст съ горничной Аинушкой около узловъ съ подушками и одялами и указывавшая ей для кого гд устраивать постели. — Руки, ноги подломились — вотъ какъ я устала! Напиться поскоре чаю, да и лечь спать. Что не успли разобрать изъ корзинъ — завтра разберемъ. Куда торопиться!

— Да и я усталъ, — проговорилъ Михаилъ Ивановичъ.

— Вамъ-то съ чего уставать? — усмхнулась горничная. — Только ходили и папиросы курили. А насчоть работы, такъ даже ни чуточку ни до чего не дотронулись.

— Какъ ты смешь такъ съ бариномъ разговаривать, дерзкая! — закричала на нее Марья Павловна.

— А что-жъ я сказала? Я правду сказала. Конечно-же…

— Иди и ставь сейчасъ самоваръ.

— Нтъ, ужь благодарю покорно. Пусть кухарка сегодня поставитъ. А мн надо бжать въ мелочную лавочку, пока не заперли. У меня ни капли помады нтъ на завтра. Помаду свою я въ город забыла.