— Очень хорошо, — целуя ее веки, насмешливо произнес он.

Шон никогда не целовал ее так… А это было так приятно! Она почувствовала, как его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу ее блузки. Затем Рональд склонился над ней, и острое чувство наслаждения пронзило ее, когда его губы коснулись нежной кожи груди. Она потянулась к нему, и тут резкая боль пронзила ее запястье. Милли непроизвольно вскрикнула.

Он на мгновение замер.

— Отпустите! — взмолилась она.

Бредли отодвинулся, и она села на кровати, вытянув больную руку перед собой, а потом склонилась над ней, словно убаюкивая.

— Что случилось? — резко спросил он. Милли закусила губу. Боль начала стихать, но ее последствия — чувство слабости и какой-то беззащитности — снова в полной мере возвратились к ней.

— Мое запястье, — наконец прошептала она. — Оно сломано.

— Но ведь вы без гипса. — В его голосе прозвучало что-то похожее на обвинение.

— Да, — сказала она. — Его сняли пару недель назад, и осталась только шина, благодаря которой запястье остается зафиксированным. Вчера вечером я сняла ее.

— Зачем? Чтобы приласкать меня? Милли густо покраснела, не смея взглянуть на него.

— Нет. Я надеваю ее, только когда хожу за покупками или веду машину.

— Или когда ходите на вечеринки, — сухо добавил он.

— В общем, да. Но я на них почти не хожу.

— Черт! — помолчав, сказал он. — Это серьезный перелом?

Пальцами правой руки Милли осторожно ощупала больное запястье. Сможет ли она когда-нибудь играть, как прежде? Никто не мог дать ей никаких гарантий на этот счет.

— Не знаю, — тихо произнесла она. — Врачи сказали, что не очень.

— Ну и?.. — продолжил он расспросы. Почему его это заинтересовало? — удивилась Милли. Никто не расспрашивал ее о руке, ни отчим, ни даже Шон, хотя номинально он все еще был ее учителем.

Не глядя на Рональда, она покачала головой.

— Они сказали, что еще какое-то время она будет болеть. Постепенно пройдет.

— Но ведь вы заорали так, будто вам действительно было страшно больно. Я что, придавил вам руку?

— Нет. — Милли судорожно втянула воздух. — Я сама виновата. Я хотела вытащить ее из-под себя.

— Так значит, вы сами улеглись на нее? — Он протянул руку и взъерошил ей волосы. — Бедная Золушка. Вам не очень-то везет сегодня утром, ведь верно?

Милли вздрогнула, но приказала себе оставаться спокойной.

— Да, утро действительно могло бы быть более удачным, — призналась она. — Особенно если бы вы не называли меня Золушкой и не делали неверных выводов.

В ответ Рональд Бредли лишь скрестил на груди руки. Она заметила, что пуговицы на его рубашке также расстегнуты, и отвела взгляд: вид загорелой кожи будоражил ее, не давая возможности сосредоточиться.

— Какие именно выводы? — поинтересовался он.

— Вы, кажется, считаете, — четко выговаривая слова, произнесла Милли. — что я сама легла к вам в постель, радуясь представившейся возможности переспать с восхитительным Рональдом Бредли.

— Ах, это… — Он явно ни в чем не раскаивался.

— Так вот, вы заблуждаетесь. Если бы в квартире была еще одна кровать или хотя бы диван, то вы наверняка спали бы в одиночестве, а я не бы рисковала второй раз сломать себе запястье.

Бредли нарочито поморщился.

— Это удар ниже пояса. Вы не предупредили меня о своей больной руке.

— Как и о том, что вы заняли единственную в квартире кровать, — добавила она. — Дело в том, что меня просто не было возможности сделать это — вы набросились на меня прежде, чем я успела открыть рот.

Смысл сказанного наконец-то дошел до него.

— Единственную кровать? В такой огромной квартире? Вы, наверное, шутите?!

— Мой отчим Пит, — холодно пояснила Милли, — не часто принимает гостей. У него в квартире есть два рояля, арфа и студия звукозаписи. Здесь есть, где поесть, выпить, поработать и послушать музыку, но гости, как правило, не остаются ночевать, поэтому нет и лишних кроватей.

— Боже мой, — растерянно произнес Бредли. Он внимательно оглядел комнату. — Так это спальня самого маэстро! — В его голосе прозвучали веселые нотки. — Думаю, мне следует принести вам свои извинения.