Хризалида
вернуться

Малахиева-Мирович Варвара Григорьевна
Шрифт:

«Я у подножья эшафота…»

Я у подножья эшафота. И будет суд. И будет казнь. Зачем же сердце беззаботно И так чужда ему боязнь. И нет молений о спасеньи, И нету мыслей о суде. Скользят крылатые мгновенья, Как брызги солнца по воде. И не осилить мне беспечность, Не убояться мне суда… И Бог, и мир, и я, и вечность, — Всё нераздельно навсегда. 10 июля 1930, Верея

«Приготовьтесь к шествию в пустыне…»

Приготовьтесь к шествию в пустыне, Путники усталые. Пора. Научитесь, путники, отныне В пламени гореть и не сгорать. На пути источника не будет. Не прострет над вами пальма тень, Помолитесь, путники, о чуде, Чтоб не стал последним этот день. 20 августа 1930, Томилино

«Бессилью моему дай право стать усильем…»

Бессилью моему дай право стать усильем, Моей душе, приникнувшей к земле, Расправить дай поникнувшие крылья И луч зари дай уловить во мгле. Да вознесусь к Твоим селеньям горним, Как к облакам возносится туман, В бескрайние лазурные просторы, В неизмеримый звездный океан. 7 октября 1930, Томилино

«Когда в Еноне у Салима…»

Дух дышит где хочет и голос его слышишь, а не знаешь — откуда приходит и куда уходит.

Иоанн 3, 8

Когда в Еноне у Салима Крестил водою Иоанн, Богоисканием томимый, И я пришел на Иордан. Но был мне голос: в Иордане Тебе креститься не дано. Томимых жаждою познанья Крещу я огненным вином. Пожди еще. Минуют сроки, Предел восполнится времен — И будешь в огненном потоке Испепелен и возрожден. 6–19 января 1931, Москва

«Неизглаголанной печали…»

Неизглаголанной печали Полна ушедшая любовь, Но сердце чтит ее скрижали, Их перечитывая вновь. И совесть, страж неутомимый, Не даст душе вперед шагнуть, Пока ты, некогда любимый, В былом мне заграждаешь путь. Пока тебе я не простила Разлуки смертную вину И до конца не обвинила Себя одну. 21 февраля 1931. Москва, Красные ворота

ИЗ КНИГИ «О ПРЕХОДЯЩЕМ И ВЕЧНОМ»

Блудница Роав

Остановись, прохожий, на мгновенье Во имя ночи той, что я была с тобой. Ты не узнал меня. Спина моя согбенна, И седы волосы, и взор померкнул мой. Но это я — Роав. Тебя из всех прохожих Я одного возлюбленным звала. С тобой одним на всем доступном ложе Невестой чистою и любящей была. С вершин [Фавора] ветер налетает, Взметает прах всех четырех дорог И, злобствуя над нами, раскрывает Шатра убогий кров. В Вефиле у тебя есть крепкая храмина И мать твоих детей, любимая жена, Но мы одни под звездами пустыни, Что ты вошел ко мне, не будет знать она. Не просит ласк дряхлеющее тело, И поздно мне дитя твое зачать. Я в эту ночь, припав к тебе, хотела, Как встарь, на звезды поглядеть опять. Ты вдаль уйдешь, но станет ночь теплее, И я во сне услышу, как тогда: «Роав, Роав, ты мне всех жен милее, Ты мне сестра, голубка и звезда». 5 января 1921

«У колодца ведра плескались…»

У колодца ведра плескались, И всю воду я разлила Оттого, что мысли мешались И душа как в аду жила. Вдруг подходит ко мне прохожий, Не священник и не левит, Но по виду служитель Божий, И смиренно мне говорит: «Дай мне пить, жена-самарянка». «Нашел у кого просить! У колодца я спозаранку И воды не могу наносить. Я в колодец ведро уронила И разбила два кувшина, Ты не знаешь, что со мной было». Он сказал: «Ты блудница, жена, И сегодня горишь в геенне, И в сердце твоем нож И своей, и чужой измены. И всегда ты жаждешь и пьешь, Угасить напрасно желая Негасимую муку твою. У меня же вода есть такая, Коей жажду навек утолю». Я молчала у ног пророка, Но с груди моей камень упал. А над нами высоко-высоко Белый голубь летал. [1921]

«Гляжу с вниманием прилежным…»

Гляжу с вниманием прилежным В полуоткрытое окно: По синим пажитям неспешно Влача пушистое руно, Волнисто-снежными стадами Плывут и тают облака, А там, вдали за облаками, Весь мир держащая Рука И надо мною, и над ними Незримо чертит письмена. И не стереть ничье в них имя, Ни одного виденья сна. 25 апреля 1922, Сергиев Посад