Действительно рядом с массивным колесом, по ободу которого торчали отшлифованные, величиной с доброе ткацкое веретено, рукоятки, юнга смотрелся не очень.

Но Корытов сразу рассеял все сомнения. «Ничего, — ответил он на реплику боцмана, — подкрепится, потренируется и одолеет. Рулевое дело не столько силы, сколько сноровки требует. — И ободряюще подмигнул Володьке: — Верно я говорю?»

Володька лишь благодарно улыбнулся Корытову, а себе дал клятву — покорить гордый штурвал.

К выходу в море он готовился ревностно. Благодаря заботам, прежде всего Корытова, многому научился. Бегать по трапам и драить до блеска медяшку — металлические детали корабельной отделки, управляться с тяжелой корабельной шваброй, отбивать склянки в колокол, отвечать «есть!», если его вызвали или отдавали приказание. И кричать «полундра!», если нужно было кого-то предупредить об опасности. Он уже не путал, где находится рулевое отделение, а где машинное. Где бак — носовая часть верхней палубы, а где ют — кормовая. Знал, как попасть на сигнальную площадку или в трюм.

Внешне Володька тоже преобразился. При содействии баталера — корабельного завхоза — Корытов достал через тыловых дружков комплект матросской формы БУ — бывшей в употреблении — и подогнал ее по Володькиному росту.

— Брюки немного великоваты, — извиняющимся тоном отметил Корытов, — но подкормишься, подрастешь — в самый раз будут.

— Хорошие брюки, — удовлетворенно сказал Володька. Он таких брюк еще никогда в жизни не носил и сразу почувствовал себя повзрослевшим.

Ботинки подгонять невозможно, вместо тридцать седьмого размера пришлось довольствоваться тридцать девятым. Но это уже детали. В целом флотская форма сидела на нем отлично.

— Теперь я совсем как моряк, — довольный своим видом, сказал Володька.

— Еще не моряк, — охладил его пыл Корытов, — но уже и не пацан бездомный. — И, помедлив, добавил: — Но будешь моряком, если постараешься.

И Володька старался. Особенно рьяно изучал он рулевое дело. Как надо стоять у штурвала, куда смотреть и как отвечать на команды. Всем премудростям своей специальности учил его Корытов.

Бывали и срывы. Поначалу юнга никак не мог привыкнуть к строгому корабельному распорядку. То лишнюю минуту в койке проваляется, то бросит одежду где попало. А то и приборку сделает небрежно.

Влетало за это. И от Корытова, и от боцмана, и от дежурной службы. Несколько раз на камбузе вне очереди бачки драил.

«Кто такой юнга? — просвещал его неутомимый Корытов. — Это паренек, мальчонка вот вроде тебя, который готовится стать матросом. Полноценным моряком. Так готовься. Преодолевай в себе неподвижность и расхлябанность, делу учись…»

К лету Володька заметно окреп, освоился с корабельным бытом. И уже не был похож на того голодного, обессилевшего мальца, которого три месяца назад старшина Сухов принес на корабль. И шутники из команды вроде Кости Слизкова перестали даже пытаться, забавы ради, посылать его на клотик за чаем или в ахтерпик — кормовую выгородку — достать ведро компрессии. Володька на такие дешевые розыгрыши уже не клевал.

Пожалуй, единственным человеком, с кем у Володьки до сих пор не ладились отношения, был мичман Довгань. Тот по-прежнему считал, что мальчишке не место на корабле, и при встречах с ним демонстративно отворачивался, бурча себе под нос что-то вроде: «Развели тут детский сад на боевом корабле».

Однажды юнга по каким-то делам заглянул в машинное отделение.

— А-а, Володя, — приветливым возгласом встретил его Степан. — Заходи, не стесняйся. У нас тут тепло и уютно, что тебе в бабушкиной хате.

Свою бабушку Володька не помнил и о такой хате представления не имел, но приглашение принял с готовностью. На верхней палубе в тот день было ветрено и сыро, погреться действительно не мешало. Хотелось и повидаться с машинистами, особенно со старшиной Суховым, которому Володька за свое спасение был признателен «по гроб жизни».

Сухова в тот раз на месте не оказалось, зато мичман Довгань был тут как тут. Увидев юнгу, он сурово нахмурился и зарычал:

— Это еще что за гости? В машинное отделение посторонним нельзя.

Сказал, как отрубил.

Володька обиделся: какой же он посторонний? Но вида не подал, а, боясь окончательно разозлить Довганя, поспешно юркнул обратно в люк. Про себя решил: ноги его больше не будет в машинном. В конце концов, Сухова можно навещать и в кубрике.

После ухода Володьки Степан только руками развел и в глаза сказал Довганю:

— Ну, Прокопыч, больно уж ты строг. Чем он помешал тебе?

На что мичман коротко бросил:

— Не положено.

Юнга очень переживал все это. Нет, он ни в чем не упрекал сердитого мичмана. Но такое отношение к нему, мальчишке, пережившему тяготы блокады, вызывало у Володьки чувство горечи, незаслуженной обиды. И неосознанный внутренний протест.

Однако Володька никак не выдавал своих переживаний. А втайне надеялся, что со временем ему представится возможность проявить себя в настоящем деле и Довгань оценит его по достоинству…

Сосредоточенно и осторожно принял Володька от Корытова штурвальное колесо. Рукоятки были теплые, гладкие. И не очень податливые. В какой-то миг ему показалось, что слишком они непослушные и вот-вот вырвутся из его ладоней. Но уже в следующую секунду движения юнги стали увереннее и он ощутил, как штурвал покорно подчинился его воле.