А Володька после этого разговора словно преобразился. Он чувствовал себя так, будто побеседовал по душам с хорошим другом. Будто сил у него прибавилось и от сердца отлегла томившая его тяжесть.

Капитан-лейтенант Приходько вернулся из штаба под вечер. Отдав кое-какие распоряжения, касающиеся в основном хода ремонтных работ, он собрал экипаж в кормовом кубрике — самом большом помещении корабля. Позвали и Володьку, из чего можно было предположить, что будет решаться вопрос о его судьбе.

Так оно и оказалось.

— Так вот, товарищи, — начал Приходько, — по поводу нашего утреннего разговора на построении, о мальчонке, который случайно попал к нам. — Он сделал паузу и обвел взглядом напряженно притихший кубрик. — Я доложил командованию суть дела, и нам разрешено принять его в свой экипаж.

По кубрику прокатился шумок, будто все облегченно вздохнули. Кто-то выкрикнул:

— Правильно!

— Вот это здорово!

Многие посмотрели на Володьку, который сидел понурившись, ни жив ни мертв, втянув голову в плечи, боясь пошевелиться.

Капитан-лейтенант поднял руку.

— Прошу внимания, — спокойно попросил он, и кубрик снова затих. — Разрешено… при одном условии. Команда корабля должна взять его на свое обеспечение.

У Володьки кольнуло под ложечкой.

— Как это — на обеспечение? — послышалось из дальнего угла.

— Очень просто, — разъяснил Приходько. — Ни одного грамма продуктов сверх положенного по штату нам сейчас выделить не могут. И придется нам содержать мальчонку на своем иждивении, то есть выделять ему часть нашего пайка. Думаю, все понимают обстановку, которая сложилась в Ленинграде с продовольствием.

— Уж чего не понять, каждый день чувствуем, — пробасил боцман.

— Зачислить его в штат! — выкрикнул Костя Слизков.

— В штат нельзя, — сказал Приходько. — Он несовершеннолетний.

— Был бы совершеннолетний — его и без нас бы зачислили, — сказал Сухов.

— Верно, — поддержал Приходько. — Тогда бы и весь разговор ни к чему… — Он выдержал паузу. — Так какие будут предложения?

В кубрике словно плотину прорвало. Лавиной со всех сторон обрушились голоса:

— Принять на общий котел!

— Зачислить!

— Ложкой меньше, ложкой больше — какая разница?

И лишь одинокий выкрик — опять из дальнего угла:

— Не принимать, самим есть нечего! Да и негоже мальцу на корабле околачиваться. Погибнет — кто отвечать будет?

— Тише, товарищи! — опять поднял руку Приходько. — Давайте по порядку. Кто хочет слова?

— Разрешите мне? — поднялся с передней скамьи боцман.

— Конечно, — поддержал его Приходько и громко объявил: — Слово боцману, секретарю партийной организации корабля, товарищу Титову… Давай, говори, Иван Фомич.

Боцман вышел вперед, встал лицом к собранию и начал:

— Сложное, конечно, положение. И дело не только в пайке. Много ли мальцу надо? Наша команда — я уверен — никогда не откажется помочь голодающему, тем более ребенку.

— Верно, Фомич, — поддержал боцмана Сухов.

— Я говорю это, прежде всего, от имени коммунистов, но уверен: и беспартийные от моих слов не откажутся, — продолжал боцман.

— И комсомольцы тоже, — дополнил Костя Слизков.

— Но есть другая сторона. — Боцман потеребил кончик уса. — Нам скоро в море выходить, в бой. А там, известно, всякое может случиться. И поэтому мы прежде всего должны взвесить такой вопрос: имеем ли мы право рисковать его жизнью?

— Сам-то как думаешь, Фомич? — спросил молчавший до этого Степан.

На какой-то миг его взгляд остановился на едва заметной фигурке Володьки, словно потонувшей в глубине кубрика.

Будто почувствовав этот взгляд, Володька еще больше съежился, покорно ожидая решения. В то же время где-то внутри у него все больше крепло желание остаться на корабле.

Моряки в напряжении ожидали, что ответит Иван Фомич на прямой вопрос Сухова. К мнению парторга на корабле прислушивались, во многих делах, особенно морального плана, оно оказывалось решающим.

— Сам-то? — Боцман привычно провел ладонью по усам. — Во-первых, думаю… А куда такой малец без нас денется? В городе голод, смерть по домам гуляет. Опять же обстрелы, бомбежки.

— Справедливо говоришь, Фомич, — снова поддержал боцмана Сухов. — В городе тот же фронт. Погибнет мальчишка ни за понюшку.

— Значит, — подвел итог боцман, — не можем мы в такой ситуации выбросить его на улицу. У многих из нас свои дети есть, понимаем, что к чему. Словом, будь это мой сын, я оставил бы его при себе.