– Итак, мадемуазель и месье, для начала вынужден вас разочаровать! Я ни на грош не поверил в вашу байку.

– Так отчего же привезли нас сюда, а не на какой-нибудь пустырь? – почти ласково вполголоса спросила я, ведь чем тише разговариваешь, тем больше собеседник тратит сил, чтобы вас расслышать, и это сбивает его с мыслей. И неуместный в такой обстановке тон тоже эти мысли путает. Умник и так толком не может понять, кто мы и зачем все это затеяли, вот пусть и поскрипит мозгами.

– Из любопытства, мадемуазель, – ответил бельгиец слишком не скоро для столь простого вопроса, похоже, он и впрямь, может и неожиданно для себя, вынужден был долго подбирать ответ. – Из обычного любопытства. А вот зачем вы сюда прибыли, не понимаю и объяснить себе не могу!

– По той же самой причине. Нам ведь тоже не чуждо любопытство, – очень правильно ответил Петя.

– Ну что ж, тогда можно и поговорить. Но для начала скажу, что тебе, Дюпон, я поверил еще меньше, чем в твои байки про этих русских.

– За что обижаете, месье? Я же всегда, как говорится, рад услужить.

– Ты же думаешь, что это я убил твоего брата! И вдруг такая услужливость, с чего бы?

– У меня еще два брата и мать. Мне их кормить нужно! – мрачно отозвался Дюпон. – А если я узнаю, что это ты, Умник, убил Люсьена… Зря ты проговорился.

– Можешь угрожать, сколько душе угодно! – Дюпон на этот раз смолчал, и Лемье продолжил разговор с нами: – И раз уж мы пообещали друг другу удовлетворить наше любопытство, то позвольте вам, месье, и вам, мадемуазель, задать вопросик: что у вас такое есть и с чего вы решили, что оно меня интересует?

Этот вопрос мы ждали, ведь именно из-за того, что Дюпон распускал подобные слухи, мы здесь и оказались, и отвечать на него должен был Петя.

– Ну так нам прекрасно известно, – сказал он вполголоса, – что в Лондоне воришка из дома графа украл фальшивое ожерелье.

– А вы желаете предложить мне настоящее? Как вам не обидно будет это услышать – оно меня совершенно не интересует.

– Мы догадались об этом, – кивнул Петя и все так же негромко и без эмоций в голосе продолжил: – А еще догадались, что вас больше интересовал сам сейф. Настолько интересовал, что вы лично проникли в покои графа Никитина и убили его. Вот только неясно зачем?

– Что вам неясно?

– Зачем вам убивать было? – развел руками Петя, словно этот вопрос имел для него абсолютно умозрительное значение.

Бельгиец крепко задумался, скорее всего над тем, как нужно ему отвечать и что, но сказал:

– Хорошо, отвечу, чтобы заслужить и вашу откровенность. К тому же я вам обещал удовлетворить ваше любопытство. Да и то, что вы услышите, ничего вам не даст. Я действительно проник в дом, но сейф оказался пуст. Мне захотелось порасспросить русского графа о том, где же его содержимое. Я уж говорил вам, что любопытен? Вот из чистого любопытства я и решил с ним побеседовать. Достал нож, сел на край кровати, приставил нож к груди и тронул старика за плечо. Он вскочил слишком резко, и нож воткнулся ему в грудь. Не стану врать, рана вышла пустяковая. Но я был уже в таком бешенстве, что не сумел сдержать себя и воткнул нож ему прямо в сердце.

– Охотно верим, что вы пребывали в бешенстве! – согласился с таким объяснением Петя. – Сколько попыток вы предприняли, чтобы добраться до сейфа? Три, четыре или все десять? Тут, несомненно, можно взбеситься. К тому же вы были убеждены, что ничего от графа не добьетесь, да и вообще потеряли надежду найти то, что вам нужно!

– А что же вы свою помощницу не предупредили, что и ей нужно скрыться? – спросила я, имея в виду экономку графа.

– Какую помощницу? – весьма убедительно удивился Лемье. – Не было у меня никакой помощницы.

– А кто же вас в дом впустил?

– Мадемуазель полагает, что для меня является проблемой проникнуть в чей-либо дом?

Я промолчала, слишком меня удивил такой ответ.

– Ладно! Вернемся к моему вопросу, на который вы так и не ответили. Что же мне было нужно, если это не ожерелье?

– То, что хранилось в потайном отделении сейфа. Кстати, ожерелье тоже было там.

Тут Умник пришел в настоящее замешательство, настолько он был уверен, что раз он сам о потайном отделении догадался или узнал совсем недавно, то никому другому об этом догадаться было не суждено.

– И что там было, кроме ожерелья? – чуть хрипло спросил он.

– То, что, в отличие от ожерелья, нам некому, кроме вас, предложить.

– Ох, как вы изворотливы, месье! – пожурил Петю Умник. – Как ловко увиливаете! Я же прошу дать прямой ответ! Иначе наш разговор на этом и завершится.

– Хорошо, месье, – успокоил его Петя, – не переживайте так сильно. Только стоит ли нам давать прямой ответ при посторонних?

Умник опять задумался, даже вышел из своего логова по ту сторону внушительного письменного стола, в данных обстоятельствах вполне сравнимого с крепостной стеной или редутом [59] , и прошелся по комнате. Признаться в убийстве при таких же убийцах, как он сам, и впрямь было для него ерундой, скорее всего убийство это не было первым в его преступной карьере. Но мы очень верно рассчитали, что настоящий его интерес был не в том, чтобы похитить ожерелье, а в чем-то другом. И при всей своей осторожности он раз за разом делал попытки добраться до нужной ему вещи. Вот очень дорогое ожерелье он легко выкинул из головы, я охотно ему верю, что оно его не интересует, разве что мы принесем его ему сами и отдадим даром. Выходило по всему, что интерес к этой неведомой нам вещи не его личный, а чей-то еще. И этот кто-то имеет над Огюстом Лемье немалую власть, чтобы требовать с него, приказывать ему, и Умник должен бояться этого неизвестного так, как не боится ничего и никого.