— Вот, наверное, тебе другие ребята завидовали!

— Завидовали! — с горечью воскликнул мой спутник. — Той же ночью избили. Я на съемки с фингалом пришел. Мне его гримом замазывали.

— А после еще били?

— А я в детдоме больше не появлялся. Меня в общежитие к артистам переселили.

— А как Геннадий Матвеевич тебя усыновил? Ты его об этом просил?

— Не-е-е. Он сам предложил.

— Ты был рад?

— Конечно.

— В детский дом в гости потом не звали?

— Звали. Но я не пошел.

— Почему?

— А меня бы там все равно хорошо не встретили.

— Сколько ты там прожил?

— Пять лет.

— А в новой школе быстро обжился?

Радик опять горестно усмехнулся.

— Мне там в первый же день рожу начистили. У них там традиция такая, новичков бить. "Крещением" называется. Кого-нибудь другого после этого бы не трогали. А от меня и по сей день не отстают. Я ведь "черный". Да еще к тому же знаменитость. Покачать на мне права — значит самоутвердиться.

— Оскорбляют?

— Конечно. И черномазым называют, и мартышкой, и подкидышем, и кукушонком, и многим другим в этом роде.

— Ну а ты что?

— А я сдачи даю, и ни перед кем не пресмыкаюсь.

— Это правда, что у тебя совсем нет друзей?

— Правда.

— Как же так? Неужели в твоей школе совсем нет нормальных ребят?

— В каком смысле нормальных? Пай-мальчиков, что ли, с примерным поведением?

— Ну, зачем пай-мальчиков! Нормальных, умных, серьезных ребят.

— Да-да-да, — иронично покачал головой мой спутник. — Тихих, которые ни во что не ввязываются. Даже если и убивать кого будут — они мимо пройдут. Мол, меня не трогают, и ладно. Которые всегда следуют за большинством. Если большинство "за", то и они "за". Если большинство "против", то и они "против". Дядь Жень, это не личности. Это пластилин.

— Мне кажется, ты чересчур категоричен, — покачал головой я. — По-твоему, уважения достоин лишь тот, кто соответствует твоим индивидуальным представлениям о личности, кто вписывается в выстроенную тобой схему. Если же человек под нее не подходит — для тебя он уже не личность. А с чего ты взял, что твоя схема — это эталон, которого все должны придерживаться?

— Дядь Жень, ты будешь дружить с людьми, которые тебе неприятны, неинтересны?

— Дружить не буду. Но ужиться с ними постараюсь.

— Это если ты каким-то образом от них зависишь, — заметил Радик. — А когда не зависишь?

— Кхе, — кашлянул я, не найдя, что ему возразить.

Вот он, яркий пример влияния психологии на мировоззрение. Лично я никогда не чувствовал себя абсолютно независимым. Мне всегда приходилось с кем-то уживаться. С начальством, с сослуживцами, с соседями. Радик же совсем другого склада. Он индивидуалист. Он не боится противопоставлять себя другим, и нисколько не страшится одиночества. Что это, уродливый эгоизм, или недюжинная сила духа?

— А учителя? — спросил я.

— А что учителя?

— Неужели они тебя никак не защищают?

— А им это нужно? Они и сами не прочь время от времени меня поддеть. Им кажется, что они так себе авторитет зарабатывают.

— А ты что?

— А я не молчу. На хамство нужно отвечать хамством.

Я тяжело вздохнул. Причина одиночества Радика стала мне предельно ясна. Он был слишком ярок. С одной стороны, быть ярким, конечно, счастье. Но с другой, это и трагедия. Ведь ужиться в серой среде можно только в том случае, если сам будешь серостью. Если в ней вдруг появляется какая-то яркая звездочка, ее всеми силами начинают тушить. Чтобы не выделялась на общем фоне.

— Да нет, дядь Жень, ты не думай, у меня есть с кем провести время, — заметил мой спутник. — Я как-то познакомился со студентами-африканцами, которые учатся в мединституте. К ним иногда и хожу. Мне с ними весело и интересно.

— Но они же гораздо старше тебя.

— Ну и что? Зато меня воспринимают там человеком, а не обезьяной, как в школе.

Я потер переносицу и снова переменил тему разговора.

— Ты помнишь свою мать?

— Смутно. Мне было всего шесть лет, когда она со своим мужем погибла в автокатастрофе.

— А почему ты называешь своего отца просто ее мужем? — изумился я.

— А потому, что он мне не отец.

— А кто твой отец? — вырвалось у меня, после чего я тут же прикусил губу. Задавать ребенку такие вопросы не только неэтично, но и жестоко.

Впрочем, Радика моя неловкость нисколько не смутила.

— Не знаю, — сказал он. — Мать мне никогда об этом не говорила. А может, и говорила, но я не помню.

Царивший вокруг мрак прорезали лучи автомобильных фар. Поначалу мы не обратили на них никакого внимания. Мы даже не пытались маскироваться. Мало ли машин проезжает по трассе. Но когда рядом с нами заскрипели тормоза, и до нас донесся яростный выкрик "Вот они!", мы поняли, что зря потеряли бдительность.