Ворон - Воронель
вернуться

Воронель Нина Абрамовна
Шрифт:

Прибежище

Если выбрать из многих желаний одно, Чтобы прошлого стало не жаль, Мне бы только прибежище, якорь на дно, Чтобы было куда прибежать. Мне бы только пристанище, пристань, причал, Чтоб пристыть, как печать на листах, — Если можно: чтоб руки твои на плечах, Если нет: я согласна и так. Мне бы только предлог — как припой между строк Или камень в прибрежный прибой, Чтоб тебя на отбывку на длительный срок В небесаx записать за собой! 1970

Юбилей в доме литераторов

Шел чинный вечер в тронном зале, — Поэт стоял на пьедестале, Поэта чествовали те, Что чести сызмальства не знали. Поэт стоял на высоте, Вздымался на почетном месте, Как бы распятый на кресте Гвоздями почестей и лести. Поэт стоял на пьедестале, Поэта вовсе не пытали, Как показалось мне вначале, — Поэта славою венчали, Которую творили там же И разносили по рядам Хлыщам в сертификатной замше И скопищу замшелых дам. Поэт стоял на пьедестале, Поэта вовсе не пытали, — Его в заоблачные дали Несло фортуны колесо, И ветры лести овевали Его калмыцкое лицо. Поэт стоял на пьедестале, А с кафедры стихи читали, Которые из года в год, Писал поэт про свой народ. В оправе лучших переводов, Как будто не был никогда Без следствия и без суда Он изгнан из семьи народов. Сейчас он мог бы крикнуть вслух Толпе наемников и слуг, Что был он сослан, а не признан, Что по нему прошелся плуг, Что он не человек, а призрак, Что на судьбе его клеймо, Что здесь не юбилей, а тризна, И что стихи его — дерьмо. Он мог бы крикнуть это вслух, Но зал был слеп, Но зал был глух: Плелись интриги и альянсы, Плелись лавровые венцы, Читали письма иностранцы, И нежились в объятьях шлюх Старообразные юнцы И молодящиеся старцы; Менялись выставки в фойе, Предполагались в холле танцы, В буфете — крабы и филе. И он смолчал: он много лет Считал, что в правде смысла нет, Он знал, как трудно быть поэтом, Храня в кармане партбилет. Не дорожил он партбилетом, Но он привык уже к наветам И славословию газет, К своим незримым эполетам, К американским сигаретам, К удобным импортным штиблетам И к плеску славы у штиблет. Он позабыл, что был поэтом: Давно он умер как поэт.

Переводы

Оскар Уайльд

Баллада Рэдингской тюрьмы

Памяти К.Т.У., бывшего кавалериста королевской конной гвардии. Казнен в тюрьме Его величества, Рэдинг, Бэркшир, 7 июля 1896 года

Глава первая

Не красный был на нем мундир, — Он кровью залит был, Да, красной кровью и вином Он руки обагрил, Когда любимую свою В постели Он убил. В тюремной куртке через двор Прошел Он в первый раз, Легко ступая по камням, Шагал Он среди нас, Но никогда я не встречал Таких тоскливых глаз. Нет, не смотрел никто из нас С такой тоской в глазах На лоскуток голубизны В тюремных небесах, Где проплывают облака На легких парусах. В немом строю погибших душ Мы шли друг другу вслед, И думал я — что сделал Он, Виновен или нет? «Его повесят поутру», — Шепнул мне мой сосед. (Вариант: В немом строю погибших душ Шагал я по двору И думал, как среди живых Он вел свою игру. «Его, — шепнул мне мой сосед, — Повесят поутру».) О боже! Стены, задрожав, Обрушились вокруг, И небо стиснуло мне лоб, Как раскаленный круг, Моя погибшая душа Свой ад забыла вдруг. Так вот какой гнетущий страх Толкал Его вперед, Вот почему Он так глядел На бледный небосвод: Убил возлюбленную Он И сам теперь умрет! Ведь каждый, кто на свете жил, Любимых убивал, Один — жестокостью, другой — Отравою похвал, Коварным поцелуем — трус, А смелый — наповал. Один убил на склоне лет, В рассвете сил — другой. Кто властью золота душил, Кто похотью слепой, А милосердный пожалел: Сразил своей рукой. Кто слишком преданно любил, Кто быстро разлюбил, Кто покупал, кто продавал, Кто лгал, кто слезы лил, Но ведь не каждый принял смерть За то, что он убил. Не каждый всходит на помост По лестнице крутой, Захлебываясь под мешком Предсмертной темнотой. Чтоб, задыхаясь, заплясать В петле над пустотой. Не каждый отдан день и ночь Тюремщикам во власть, Чтоб ни забыться Он не мог, Ни помолиться всласть; Чтоб смерть добычу у тюрьмы Не вздумала украсть. Не каждый видит в страшный час, Когда в глазах туман, Как входит черный комендант И белый капеллан, Как смотрит желтый лик Суда В тюремный балаган. Не каждый куртку застегнет, Нелепо суетясь, Пока отсчитывает врач Сердечный перепляс, Пока, как молот, бьют часы Его последний час. Не каждому сухим песком Всю глотку обдерет, Когда появится палач В перчатках у ворот И, чтобы жажду Он забыл, В ремни Его возьмет. Не каждому, пока Он жив, Прочтут заупокой, Чтоб только ужас подтвердил, Что Он еще живой; Не каждый, проходя двором, О гроб споткнется свой. Не каждый должен видеть высь, Как в каменном кольце, И непослушным языком Молиться о конце, Узнав Кайафы поцелуй На стынущем лице.

Глава вторая

И шесть недель Он ожидал, Когда наступит час; Легко ступая по камням, Шагал Он среди нас, Но никогда я не встречал Таких тоскливых глаз. Нет, не смотрел никто из нас С такой тоской в глазах На лоскуток голубизны В тюремных небесах, Где проплывают облака На светлых парусах. Он в страхе пальцев не ломал И не рыдал в тоске, Безумных призрачных надежд Не строил на песке, Он просто слушал, как дрожит, Луч солнца на щеке. Он рук в надежде не ломал За каменной стеной, Он просто пил открытым ртом Неяркий свет дневной, Холодный свет последних дней Он пил, как мед хмельной. В немом строю погибших душ, Мы шли друг другу вслед, И каждый словно позабыл, Свой грех и свой ответ, Мы знали только, что Его Казнить должны чуть свет. Как странно слышать легкий шаг, Летящий по камням, Как странно видеть жадный взгляд, Скользящий к облакам, И знать, что Он свой страшный долг Уплатит палачам.
* * *
Из года в год сирень цветет И вянет в свой черед, Но виселица никогда Плода не принесет, И лишь когда живой умрет, Созреет страшный плод. Все первый ряд занять хотят, И всех почет влечет, Но кто б хотел в тугой петле Взойти на эшафот, Чтоб из-под локтя палача Взглянуть на небосвод? В счастливый день, в счастливый час Кружимся мы смеясь, Поет гобой для нас с тобой, И мир чарует глаз, Но кто готов на смертный зов В петле пуститься в пляс? Нам каждый день казнил сердца Тревогой ледяной: В последний раз один из нас Проходит путь земной, Как знать, в каком аду пылать Душе Его больной.
* * *
Но вот однажды не пришел В тюремный двор мертвец, И знали мы, что черный суд Свершился наконец, Что сердце брата не стучит Среди живых сердец. Мы встретились в позорный день, А не в святую ночь, Но в бурю гибнущим судам Друг другу не помочь; На миг столкнули волны нас И разбросали прочь. Мы оба изгнаны людьми И брошены в тюрьму, До нас обоих дела нет И богу самому, Поймал нас всех в ловушку грех, Не выйти никому.

Глава третья

В тюрьме крепки в дверях замки И стены высоки. За жизнью узника следят Холодные зрачки, Чтоб Он не вздумал избежать Карающей руки. Здесь каждый отдан день и ночь Тюремщикам во власть, Чтоб ни забыться Он не мог, Ни помолиться всласть; Чтоб смерть добычу у тюрьмы Не вздумала украсть. Здесь смертной казни ритуал Правительство блюдет. Здесь врач твердит Ему, что смерть — Естественный исход, И дважды на день капеллан О боге речь ведет. Курил Он трубку, пиво пил, Выслушивал врача, Он стиснул страх в своей душе И запер без ключа, И говорил, что даже рад Увидеть палача. Чему же все-таки Он рад, — Никто спросить не мог: Надевший маску на лицо И на уста замок, Тюремный сторож должен быть Безжалостен и строг. Но если б кто и захотел, Сочувствуя, прийти, Какие мог бы он слова Для смертника найти, Чтоб душу брата увести С тернистого пути?
* * *
Бредет, шатаясь, через двор, Дурацкий маскарад, Тяжелых ног и бритых лбов Изысканный парад, — Нам всем дана судьба одна, Нам всем дорога в ад. Мы чистили сухим песком Холодный блеск перил, Мели полы, скребли столы И драили настил, Таскали камни через двор И падали без сил. Трепали мы сухой канат До крови на ногтях, Орали мы весь день псалмы С мочалками в руках, Но в сердце каждого из нас Всегда таился страх. И в страхе облетали дни, Как листья в октябре, Мы забывали, что Его Повесят на заре, Пока не увидали вдруг Могилу во дворе. Там крови ждал сухой асфальт, Разинув желтый рот, И каждый ком кричал о том, Кто в этот час живет, Переживет и эту ночь, А на заре умрет. И каждый шел, познав душой Страданье, Смерть и Рок, И каждый в номерном гробу Был заперт на замок, И, крадучись, пронес палач Зловещий свой мешок.