Шрифт:
— До завтрака никто не хватится. Только скажи обо всём этом Кюхле…
Пушкин нахмурился.
— Кюхля не поедет. Он просил разрешения у матушки и нынче получил от неё письмо. Она запретила ему мечтать о военной службе и отлучаться из Лицея.
Жанно немного смутился. Он и не подумал просить разрешения у родителей.
— Мои всё равно не разрешили бы, — буркнул он, — да ведь мы идём не на военную службу. Мы хотим совершить подвиг. Нужно ли в таких случаях спрашиваться?
В одиннадцать часов Жанно соскользнул с кровати (он лежал на ней не раздеваясь) и глянул в щёлку.
Дежурный дядька Фома прошёлся по коридору, остановился возле лампы, вздохнул и почесался. Никто не шёл ему на смену, и он вышел в соседний коридор поторопить очередного дежурного.
Жанно тихо стукнул в перегородку. Пушкин вышел в коридор в лицейской курточке, застёгнутой на все пуговицы. Глаза его блестели.
Жанно сделал ему знак рукой, и они прокрались на площадку. Там, за колонной, стоял Малиновский.
— Всё в порядке, — сообщил он. — Яков, швейцар, спит. Я только оттуда.
Они крадучись спустились по лестнице и прошли по галерее.
Яков сидел спиной к ним, свесив голову возле лампы. Он храпел на всю прихожую.
— Отлично, — пробормотал Жанно.
Но самое отличное было то, что Яков забыл запереть входную дверь. Вероятно, ему стало душно, и он приоткрыл дверь наполовину.
— Тут и ключа не надобно, — сказал Жанно, — ступайте, братцы, за мной. Только потише.
Пушкин помедлил.
— Прощай, Лицей! — сказал он.
Жанно и Малиновский опустили головы. Они забыли, что оставляют Лицей навсегда. Как ни скучно было учить «исключения из второго склонения», а всё-таки эти гулкие коридоры, этот гомон тридцати мальчиков, эти густые аллеи, статуи и лебеди на пруду — всё это вошло в их жизнь. Лицей стал их домом.
— Ну, с богом! — сказал Жанно.
Они спустились с лестницы и пошли к двери на цыпочках.
И вдруг случилось что-то непонятное: Яков сбросил с плеч ливрею, вышел на середину прихожей и встал во весь рост, скрестив руки на груди. Мальчики с ужасом увидели перед собой худое лицо, горящие глаза и крест на шее Пилецкого.
— Бежать задумали, — сказал инспектор грудным, бархатным голосом, — забывши о родителях, наставниках, о долге перед государем? Более того — забыли о боге! Неужто думаете вы его обмануть? На колени! Просите прощения у господа!
Никто на колени не встал. Все молчали.
— Хорошо, — сказал Пилецкий с потемневшим лицом. — Ежели так, то сейчас к директору!
Панька долго ждал возле грота. Звёзды на небе потускнели, ветерок зашевелил кусты роз. Лебеди показались с восточной стороны пруда. Они плыли стаей, как корабли, и ныряли клювами под воду. Стало светать. Паньке было холодно.
— Не идут барчуки, — промолвил Панька, — видно, словили их начальники…
Панька не то что лицейские — он не жалел, что уходит из дому. Он шёл на войну, туда, где брат Николай сражался с неприятелем. Панька тоже хотел сражаться. Царское Село с его беседками, липами, цветниками и придворными господами, перед которыми нужно с поклоном шапку снимать, надоело ему и казалось тюрьмой.
Барчуки не шли, а день разгорался. Скоро дядя Ефрем должен был показаться с возком на дороге. Панька крадучись добрался до ограды и ловко пролез через дырку в ограде на дорогу. Часовой солдат, ходивший возле будки с ружьём, знал Паньку в лицо и только покачал головой.
Панька побежал в условленное место встречи с дядей Ефремом, за рощу. Панька очень боялся, что его заметят, но ждать пришлось недолго. Дядя Ефрем подъехал и остановился на дороге.
Панька вышел из-за куста и поклонился дяде в пояс, но дядя не отвечал, а только ткнул кнутовищем в возок — полезай, мол…
Внутри возка было темно и пахло какими-то кожами.
Панька зарылся за узлы и спрятал голову. Возок закачался и поехал.
Ехали не очень долго и вдруг остановились.
— Вылезай, браток, — сказал дядя Ефрем.
Вылез Панька и замер в полном изумлении. Возок стоял во дворе дома Панькиного отца.
— Как же ты… такое сделал? — проговорил Панька дрожащим голосом. — Совесть-то у тебя где?
— Ступай, ступай, — добродушно отвечал дядя Ефрем, — у тебя-то где она, совесть? Думаешь, так-то я сына сестры отвезу на погибель? Эх ты, щенок!
Не будем говорить о том, как встретился Панька с родителями! Садовник-отец потянулся было за плёткой, но не снял её с гвоздя.
— Старший сын у нас на войне, — сказал он, не глядя на Паньку, — а ты второй и последний. Ежели у нас сыновей не станет, как мы с матерью останемся?
Панька закрыл лицо руками и бухнулся на колени. А с лицейскими было ещё проще.
— По всем правилам, — устало проговорил директор, — обязан я доложить обо всём министру, а он прикажет вас из Лицея выключить. Но в такое время не могу я сего министру докладывать. Я опишу родителям вашим, и пусть они вас судят. Так и быть, буду я за вас троих один в ответе… Мартын Степанович, отведите их в Лицей!..