Шрифт:
Тильманс ничего не понял.
— Поручику? — переспросил он. — Ефремову? Убежать? На коне? Это нехорошо! Совсем нехорошо — убежать. Садись, пожалуй, ко мне. Поедем!
— Куда поедем?
— Гм… Как это сказать по-русски?.. Ага, в назад!
Тильманс решительно повернул лошадь в обратном направлении. Мальчик смотрел на него прямо и печально.
На дворе Ефремова было оживление. Соседи с фонарями переговаривались и показывали руками в разные стороны. Свояченица в тулупе охала и всплёскивала руками. Появление Тильманса с мальчиком возбудило ещё больший шум. «Украл мальчишку немец!» — вопила свояченица. Дюжие руки ухватили Алеся и потащили в дом. Его втолкнули в горницу и силой поставили на колени.
Ефремов сидел в кресле. Он, казалось, не сердился, но молчал долго.
— Встань! — произнёс он наконец.
Алесь поднялся.
— Бунтуешь? — сказал Ефремов.
Алесь молчал.
— Батюшка, его немец утащил, люди видели! — закричала свояченица.
— Молчи! — сказал Ефремов. — Ты что же, Алексей, боишься ответить?
— Не боюсь, — отвечал Алесь, — а только меня не утащили, а я сам убежал.
— Вижу, — сказал Ефремов, — Москва тебе надоела. На волю потянуло.
Он встал и прошёлся по комнате.
— Я думал, помру — ты на моё место встанешь. Нет! Не удержишь сокола в горнице. Что тебе верстак да игла? Тебе по полям на коне скакать. А книги… — Ефремов подошёл к книжной полке и погладил ладонью корешки книг. — Поликарпов их себе возьмёт. Кто вспомнит Михаилу Ефремова? Никто!
— Зачем — не вспомнит? — возмутился Тильманс. — Должно вспомнить: господин мастер Ефремов, весьма хороший мастер, новую азбуку отливал…
— Спасибо на добром слове, мастер Тильманс. Но нет продолжателя делу моему.
Ефремов грузно уселся в кресло и устремил взгляд в окно.
— Я тебе одно велю, Алексей: не уходи сейчас. Дождись лета, а там ступай куда знаешь.
— Вот так разумно, господин Ефремов, — радостно сказал Тильманс. — Летом добрый ученик должен в путь. «Встань утром пораньше и оставь дома заботу…»
Последние слова Тильманс произнёс по-голландски и, чтоб Ефремов его понял, изобразил, как человек шагает по дороге, держа мешок за плечами, и поёт весёлую песню. Ефремов улыбнулся. Дородный Тильманс захохотал, затряс животом, взмахнул шляпой и удалился к своему возку.
Скатываясь по сугробам и вновь взлетая на снежные холмы, он рассуждал вслух:
— Ах, молодые люди! Всюду одно и то же! Надеешься на них, учишь искусству, а они шагнут за порог и летят, как птицы, бог знает куда! Говоря по правде, кто наши тяжкие труды вспомнит? Эге, господин мастер, никто! Один трудись всю жизнь, один и помрёшь!
ЕФРЕМОВ УХОДИТ НАВСЕГДА
Шведский король Карл рвался к Москве. Война широкой полосой огня катилась по Белоруссии. В июле 1708 года шведы были отбиты под Могилёвом.
В Москве всё так же звонили колокола и стучали барабаны. На Печатном дворе всё так же скрипели и ухали станочные прессы. В словолитне в густом чаду всё так же видна была высокая сутулая фигура Михаилы Ефремова. Он доделывал медные матрицы и пунсоны новой азбуки. Его помощники Александров и Петров работали до упаду и часто бегали на площадь в торговые ряды квас пить.
— Зря бегаете, лодыри, время тратите, — ворчал Ефремов. — Читали ли «Ведомости»? Швед ползёт к белокаменной Москве.
— Не доползёт, Михаила Ефремыч, — смеялись помощники.
— Каждому на своём месте должно быть, — отвечал Ефремов.
Подмастерья очень удивились, когда однажды мастер-словолитец отошёл от своего места, постоял, стёр пот со лба и проговорил мутным голосом:
— Пойду, что ли, квасу выпью…
Александров подмигнул Петрову: «Ишь ведь, и старика пробрало!» Ефремов вышел на улицу. День был жаркий. Площадь шумела. Галки с криком летели со Спасской башни на Троицкую.
Ефремов торопливо выпил квасу, перевернул жбан, поставил на лавку и положил сверху два медяка. Продавец испуганно на него посмотрел.
— Уходили тебя, отче, на вашем Печатном дворе, — сказал он, — лица на тебе нет… Всё святые книги печатаете?
— Не святые, — отвечал Ефремов, — а учебные.
— Ныне святости мало, — усмехнулся продавец, — а и то сказать, накурили ваши попы на всю Русь ладаном…
— Наши не попы, — сказал Ефремов.
— А кто — немцы? — лукаво спросил продавец.
Ефремов хотел ответить, но вдруг показалось ему, что вся Москва закачалась. Спасская башня накренилась, а бревенчатый настил на Красной площади быстро-быстро побежал из-под ног. Мелькнуло на секунду голубое небо с белыми облаками, и сразу настали сумерки.