— Парус долой!

— Парус долой!

К пристани подходил бот. В нём было три человека: Фёдор Троекуров на вёслах, Лёшка Бакеев с шестом, а Воронин стоял на руле и командовал.

— Ура! — закричал Буршин, и кругом, по лесам и водам, раскатилось громкое «ура», повторенное озёрным эхом.

— Правильно, — говорил Брандт, глядя на ботик, — правильно! Парус спустить, так… теперь лево на борт. Правильно! У этого Воронина хороший глаз, не потеряет хода перед пристанью. Ну, Буршин, видал ли ты, как следует подходить к причалам?

— Я видал ли? — задорным голосом отвечал Алексей Буршин. — А ты езжай, мейнгер, в Архангельский город, увидишь старинных мореходов. Они ещё и нас с тобой научат…

С ботика на пристань полетел канат.

Фёдор посинел от холода. Он с трудом мог рассказать, что с ним случилось. Ночью его схватили у костра, заткнули рот и понесли. Он не видел лиц тех, кто его нёс, но помнит, что их было двое. Потом к ним присоединился третий, которого звали Андрюшкой. Тут в лагере поднялся шум, замелькали фонари. Похитители испугались, взвалили Фёдора на плечи и понесли вдоль берега. Один из них всё время охал и предлагал «бросить мальчишку», другие спорили. Фёдора втащили в какую-то лодку вроде рыбачьего челна. Отталкиваясь шестом, они поплыли вдоль берега. Потом, когда удалились от лагеря, достали вёсла и пошли через залив к другому берегу. Там, в рощице, между похитителями загорелся спор. Тот, которого звали Андрюшкой, требовал, чтобы боярского сына бросили. Другие говорили, что теперь «бросить его — так это на свою голову». Поминали какого-то Матюху, который должен был что-то поджечь, да не поджёг и сам попался. Тут уж Фёдор ровно ничего не понял.

Наконец похитители снова втащили Фёдора в лодку и медленно поплыли вдоль берега. «Куда им нас найти! — говорил один из них. — Они нас в лесу ищут, им в озеро-то пойти невдомёк». Другой говорил, что, не лучше ли подальше от греха — свалить боярского сына в воду, да и плыть в Переяславль. Третий его оборвал, назвал дурнем и сказал, что, пока на берегах обыскивают каждый камешек, лучше всего держаться на воде.

Так всю ночь и всё утро Фёдор провёл на дне лодки. Во рту у него была тряпка, руки и ноги были связаны верёвкой.

Посреди дня похитители снова стали спорить, приставать к берегу или нет. Лодка была где-то возле самого мыса. Вдруг Андрюшка закричал:

— Братцы, спасайся: парус! Корабль идёт!

Лодка сильно закачалась. Все трое спрыгнули в воду. Фёдор слышал, как они, с шумом разгребая воду, шли к берегу. Затем стало тихо. Через несколько времени Фёдор услышал знакомый голос:

— Эй, кто там есть на лодке?

Фёдор извивался всем телом, но не мог освободиться от верёвок и крикнуть не мог. Рядом с лодкой заплескала вода, потом лодка дёрнулась. Железный крюк зацепился за борт и потащил её за собой. Через несколько минут кто-то развязал верёвки, и Фёдор увидел над собой лицо Якима Воронина…

На следующий день Фёдора отдали отцу. Пётр обманывать не любил. Но потом Фёдор пришёл обратно. Дома его взяла тоска, он стал худеть и бледнеть.

Боярин глядел на него, глядел и наконец не выдержал:

— Чего тебе надобно, сынок? Что с тобой делается?

— Хочу на Плещееве озеро, — сказал Фёдор.

Боярин опустил голову и долго думал.

— А я тебя женить хотел! — сказал он со вздохом.

— Не хочу, отец, жениться, я плавать хочу. Я капитан.

— Да, — сказал боярин, гладя бороду, — нынче не те времена пошли. Сладу с вами, ребятами, нет. «Плавать»! Ишь чего захотел! Ровно утка. А ранее воды боялся.

— А теперь я привык, — сказал Фёдор и поклонился отцу в пояс: — Отпусти, боярин, а то помру я с тоски! А женить успеешь…

Долго гладил бороду Троекуров. Потом притянул к себе сына, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Иди! Может, тут и судьба твоя…

И Фёдор вернулся на Плещеево озеро.

А там уже всё изменилось. Были построены две яхты и фрегат. На берегу стоял маленький деревянный дворец для Петра и его помощников. Собирались спускать на воду ещё один большой корабль.

Спуск состоялся только в мае 1692 года. Петру тогда было уже двадцать лет, но лицо его было всё такое же мальчишеское, с живыми чёрными глазами, и походка у него была всё такая же прыгающая. Немало пришлось ему пережить за это время. Люди его сестры, царевны Софьи, хотели поднять стрельцов против него. Он ночью бежал в одной рубашке из Преображенского в Троице-Сергиеву лавру. Заговор был раскрыт, зачинщики арестованы, а Софья сослана в монастырь. Теперь Петру не надо было бояться за свою жизньк Но с тех пор у него стало дёргаться лицо, движения стали резкие, а нрав крутой.

При спуске нового корабля состоялась большая церемония. Снова палили из пушек и пускали фейерверк. Пётр сам взял в руки топор и вышиб первую подпорку из-под днища корабля. Когда корабль закачался на волнах, Пётр подвёл к берегу Брандта, который до того состарился, что уже еле передвигал ноги. Всё-таки старик нашёл в себе силы, чтобы по старинке взять в руки пивную кружку.

— Я не забыл, мейнгер Питер, — сказал он, — как ваши молодцы тогда сами впервые поплыли… Поверьте, они так хорошо шли под парусом, что у меня сердце забилось! За здоровье Петра Михайлова! За Якима Воронина, за молодых капитанов российского флота!

Брандт выпил и бросил кружку в озеро.

Пётр обнял его и расцеловал в обе щеки. Потом он обернулся к Лёшке Бакееву, рослому загорелому юноше, который стоял возле него, улыбаясь:

— Дайте ещё кружку! За здоровье Алексея Бакеева, первого матроса российского флота! И за всех адмиралов, капитанов, матросов и мореходов российских — какие были до нас и после нас будут!

Снова грянули пушки, и орудийный гром далеко раскатился над серебряными водами Плещеева озера, над Переяславлем, над его полями, лесами и реками.