Шрифт:
— В нашем сенате-то? — презрительно сказал Пушкин. — Да ведь это собрание старых развалин!
— Ты ужасно насмешлив, — обиженно проговорил Жанно.
Зато Кюхля ему посочувствовал, пожал руку и даже всхлипнул.
Кюхля продолжал потрясать Лицей неожиданными поступками. Он обижался, когда ему за столом подавали первое не в очередь. Однажды он забрал тарелку со щами у Малиновского и поставил перед собой.
— Ты по порядку после меня! — объявил он гордо.
Казак-Малиновский вспылил, схватил тарелку и вылил щи Кюхле на голову.
За столом началась сумятица. Многие лицеисты повскакали с мест.
— Мы будем драться на пистолетах! — завопил мокрый Кюхля, сбрасывая с ушей капусту. — Сейчас же! Пущин мой секундант! Ты согласен, Жанно?
— Вильгельм, хватит бесноваться, — сердито сказал Пущин. — Малиновский извинится. Ваня, что же ты молчишь?
— Да… конечно… — промямлил Малиновский. — Я вовсе не то… а что же он говорит?..
— Стреляться! Сию минуту! — кричал Кюхля.
При этом он потрясал ложкой и страшно сверкал глазами. За столом раздался смех.
— Кюхля, ложка не заряжена, — заметил Илличевский.
Кюхля вдруг бросил ложку на пол, побагровел и убежал.
Панька, садовников сын, подметал дорожки вокруг Скрипучей беседки, как вдруг услышал топот. Сквозь кусты с треском прорвался Кюхельбекер в расстёгнутом мундире, взлохмаченный и потный. Он остановился на берегу пруда, простёр руки к небу, потом ухватился за голову и зашагал прямо в воду.
Кюхля был высокого роста, а пруд был мелок. Вода доставала несчастному Вильгельму только до колен. Он оглянулся и встал на колени, а потом взмахнул руками и шлёпнулся головой в пруд. По пруду пошли пузыри. Панька отчаянно закричал. На крик его прибежали два человека — караульный солдат и Чирикандус. Солдат вошёл в воду и потащил Кюхлю штыком за воротник к берегу.
— Эй, ты, сходи в Лицей за доктором! — крикнул Чирикандус. — Да живо!
Панька побежал во всю прыть. По пути он встретил лицейских мальчиков, бежавших за Кюхлей. За ними, отдуваясь, спешил тучный доктор Пешель.
— Что Кюхельбекер, опять плохо? — спрашивал Пешель. — Кричал, бросался?
— Топился, ваше благородие, а не бросался, — сообщил Панька. — Сырой на берегу лежит и вроде живой.
Кюхлю привели в чувство. Минуты через три он заморгал глазами и приподнялся.
— Братцы… — сказал он и прослезился.
Беднягу утопленника подхватили под руки и повели в Лицей.
— Растереть спиртом, — соображал Пешель, — и, пожалуй, малинового настоя, дабы вызвать перспирацию, то есть отпотение…
— Испарину, — поправил его Илличевский.
— Вильгельм совсем с ума сошёл, — сказал Горчаков в группе лицейских, которые шли позади.
— Не сошёл ещё, но когда-нибудь сойдёт, — добавил Дельвиг.
— Господа, я не завидую Вильгельму, — угрюмо сказал Пушкин, — его ждёт не сладкая жизнь.
— Все вы хороши! — рассердился Пущин. — Ежели бы на вас всегда рисовали карикатуры, как Илличевский, да строили бы рожи, как Яковлев, вы бы не в пруд, а в водопад бросились!
— Уж ты, Жанно, известный защитник! — возмутился Корф. — Что поделаешь, если он смешной?
— Вовсе он не смешной, — упрямо твердил Жанно, — он очень высоких чувств и глубоких познаний человек. И трудолюбец, и отличный товарищ…
— Нельзя забывать себя, — сказал Корф, — сие недостойно человека учёного…
— И светского, — добавил Горчаков.
Жанно пожал плечами. Он хотел сказать, что выходки Кюхельбекера ему милее, чем аккуратность Корфа и холодный блеск Горчакова. Но он промолчал.
ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ
Увлечение жизнью «вольных студентов» охватило весь Лицей.
Все изображали студентов, то есть ходили в расстёгнутых мундирах, держали волосы в беспорядке, повязывали галстуки самым небрежным образом и сидели в классе развалясь.
— Безначалие, — хрипел Фролов, косо поглядывая на лицейских, — и пагубная распущенность… Профессоры только лекции читают да стихи правят. И что же получается? Вместо слуг государевых растим писателей да читателей!
Лицейские собирались у Яковлева и на весь Лицей пели «национальные песни» под гитару. Обезьяна-Яковлев прослыл изрядным музыкантом. И в самом деле, он исполнял даже песни собственного сочинения — большей частью чувствительные, про соловьев, пастушков, дружбу и вино.
Вина никто из «студентов» не пил, но каждый хвастался тем, что может выпить «бочонок, если не более».
Однажды Пушкин решил, что истинные студенты должны пить гоголь-моголь. В те времена основной частью гоголь-моголя был ром. Но ром был в Лицее запрещён строжайшим образом.