Мигель снова разложил на столе свои записи о первом преступлении против семьи Эсперанса, материалы о странном исчезновении определенно что-то знавшего садовника, начал чертить обобщающие схемы, как вдруг зазвонил телефон.

Мигель поднял трубку. Это был старый полковник.

— Послушайте, Санчес, — тихо произнес он. — Не надо ничего расследовать…

— Как это не надо? А если он попытается еще раз? — оторопел Мигель. — И потом… вы же сами отдали мне письма с угрозами!

— Верните их мне.

— Не-ет, сеньор Эсперанса, так дело не пойдет! — недобро засмеялся Мигель. — Да у меня и пострадавший есть; все зафиксировано протоколом…

— Ансельмо только что уехал, — оборвал его полковник. — И я вам еще раз говорю: нам этого не надо. Нам, Эсперанса, лишние разговоры в городе ни к чему. Не было ничего! Вам все понятно?

— Мне-то все понятно… — растерянно пробормотал начальник полиции, и ему стало совершенно ясно: причину надо искать внутри и только внутри этой семейки. Пусть его об этом и не просят. — Когда вам вернуть эти письма?

— Сегодня же.

— Хорошо, — согласился Мигель и решил, что когда-нибудь — раньше или позже, но он эту семейку на чистую воду выведет.

Следующее утро было первым, когда Себастьян проспал рассвет. Он открыл глаза, сладко потянулся, медленно встал с отцовского матраса и вышел из домика.

Вокруг шелестела обильная летняя листва, с тяжелым гулом летали полные нектара пчелы, и стояла такая красота, что не хотелось даже двигаться.

Он прошел к господскому дому, но красной машины гостя не обнаружил. Более того, все в доме шло так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло, словно и не было никакого эдемского гостя!

Нет, к завтраку на террасу вышла вся семья, но ни один человек, а сидящий в кустах Себастьян слушал очень внимательно, ни один человек даже словом не упомянул ни о сеньоре Ансельмо, ни о вчерашней вечеринке, ни об Эдеме.

Себастьян тихо, счастливо засмеялся и побрел поливать цветы. Он понятия не имел, как это сделал бог, — может быть, забрал гостя, как Христа, сразу в Эдем, но главное, что знал Себастьян: он поступил в точности так, как посоветовала ему Библия, и господь оценил это и снова оказался на его стороне.

28 июня 1931 года наконец-то состоялись выборы в кортесы, но главное, епископат выделил деньги на восстановление храма, и в городе мгновенно началось грандиозное строительство. И это означало, что наименее состоятельная, а значит, наиболее взрывоопасная часть населения от рассвета до заката будет этим летом при деле.

Но отдыхать верхушке города не приходилось. Старый полковник добился-таки проведения широкомасштабной полицейской операции, и Мигелю при поддержке роты жандармов из Сарагосы удалось выловить в горах четырнадцать совсем обедневших, а потому и захвативших земли семьи Эсперанса арендаторов.

Конечно же, все они предстали перед судом, и, хотя полковник Эсперанса настаивал на жесточайших мерах, многоопытный судья поступил мудрее и настоял на перезаключении контракта об аренде лишь с небольшой штрафной долей в пользу семьи крупнейшего землевладельца города.

Полковник начал жаловаться, но ни алькальд, ни прокурор его не поддержали — всем и без того хватало головной боли. Каждый божий день муниципалитет по нескольку часов занимался требованиями многочисленных, возникших как грибы после дождя профсоюзов, союзов арендаторов и политических партий. Коммунисты, троцкисты, анархисты… — их было столько, что алькальд уже раз сто перекрестился, благодаря господа за то, что Всевышний позволил ему избраться до того, как они вошли в силу.

Хватало работы и в полиции. Каждое утро Мигель просыпался и смотрел на заглядывающее в окно солнце с содроганием, потому что знал: через час он придет на службу, а через два снова окажется засыпанным десятками жалоб горожан друг на друга.

Революция подняла со дна столетиями накопившееся дерьмо, и теперь вся эта муть плавала над городом, отравляя атмосферу взаимной подозрительностью, обидами и старыми счетами.

Яростно и помногу, порой до двадцати часов каждые сутки, работал и молодой падре Теодоро. С рассветом он выходил во двор доставшегося ему от падре Франсиско дома и служил мессу, затем шел смотреть, как движется восстановление храма и вел подробные переговоры с прорабом. Затем снова и снова обходил полыхающие революционной спесью молодые политические организации и, рискуя быть обруганным и изгнанным, уговаривал не торопиться с действиями и хотя бы дождаться принятия конституции. Затем снова служба и снова обход — на этот раз самых немощных прихожан.

Если оставались время и силы, он с удовольствием заглядывал на усадьбу Эсперанса и встречался с сеньорой Тересой, а то и с ее садовником. Надо сказать, несмотря на свои неполные двенадцать лет, этот парнишка поражал отца Теодоро все больше и больше.

Из-за врожденного дефекта речи Себастьян не мог ни нормально общаться со сверстниками, ни даже объясниться со своим духовником. Но этот мальчишка так искренне и страстно хотел понять волю господню, так напряженно и заинтересованно слушал, особенно рассказы об эдемском саде, что падре Теодоро переполнялся благоговением и благодарил господа за то, что его предшественник падре Франсиско надоумил Тересу взять над несчастным сиротой опекунство.