Мигель поднялся из-за стола. Он был взбешен.

— Прошу извинить меня, господа.

— О! Начальник полиции уже не выдержал… — издевательски отметил сеньор Ансельмо. — Или вы сами… из этих?

«Спокойно, Мигель… — сказал себе начальник полиции. — Тебе еще только международного скандала не хватает…»

— Так, что… из этих? — поняв, что зацепил лейтенанта за живое, с интересом наклонил голову сеньор Ансельмо. — Кухаркин сын?

— Угадали, — с достоинством наклонил голову Мигель. — И если бы не уважение к хозяевам дома, вы, сеньор Ансельмо, эту ночь провели бы в камере, где вам и место.

Гость захохотал, и Мигель, едва удерживаясь от того, чтобы не наговорить резкостей, вышел из-за стола и стремительно сбежал вниз по ступенькам. Собственно, все Эсперанса были достаточно категоричны в оценках и бесцеремонны в обращении, но этот превосходил своих родственников на голову.

— Подождите, лейтенант! — встал и, хромая, побрел вслед за оскорбленным гостем хозяин дома.

— Да, полковник, — обернулся Мигель.

— Я вас очень прошу, не уходите, — с явным трудом преодолевая себя, попросил сеньор Хуан Диего Эсперанса. — Этого болвана я сейчас же отправлю спать, а вы мне нужны.

— Но, полковник…

— Я вас очень прошу, — напряженно посмотрел ему в глаза старик. — А если вам нужны мои извинения, то примите их…

Мигель шумно вздохнул, сокрушенно покачал головой и глянул в сторону дома. Перебравшего сеньора Ансельмо уже уводили под руки прочь по прогибающемуся от такой тяжести дощатому полу террасы.

Себастьян ждал. Он видел, как сбежал по ступенькам, а затем, яростно шевеля губами, вернулся назад в дом полицейский и как сеньора Ансельмо под руки протащили по террасе и провели во флигель.

Себастьян неслышно скользнул следом и встал в зарослях лещины напротив открытого настежь окна.

Гость из Эдема явно еще не все сказал и время от времени порывался вернуться в дом, но, кажется, уже понимал, что есть риск просто не дойти. Себастьян видел, как яростно он принялся избавляться от одежды, а затем, как был, совершенно голый, выскочил во двор и опорожнил желудок прямо на клумбу ночных фиалок. Затем, шатаясь, вернулся во флигель, и все стихло.

Себастьян напряженно думал. Он понимал, что прогонять божьего посланца обратно в Эдем нужно немедленно, прямо сейчас, пока он ослаблен выпитым. Его отец тоже резко сдавал в скорости и силе, когда «перебирал». Но мальчику было страшно. Себастьян понятия не имел, как сумел ветхозаветный Иаков продержаться в борьбе с богом целую ночь, и отдавал себе отчет, что ему, едва достающему гостю до груди, будет намного сложнее, чем легендарному предку народа Израиля.

Он тяжело вздохнул и скользнул к окну.

Гость лежал на большой господской кровати на животе, раскинув огромные руки и ноги в стороны — такой же голый и мясистый, как те грешницы с колоды отцовских карт. Себастьян даже на секунду засомневался, а из Эдема ли он, тем более что никаких крыльев на спине у гостя не было, но почти сразу же вспомнил привезенный в дом эдемский цветок, множество обещаний быстрой переправки в самый настоящий рай, руки его затряслись, а в груди заклокотал огромный горячий комок.

Он знал, что гостя следует срочно отправить туда, откуда он пришел, и что в доме Эсперанса никто, кроме него, этого не понимает. Но точно так же он знал, что ни бочки с винным спиртом, ни двухметровой ямы во флигеле нет и быть не может.

«Повесить…» — мелькнуло у него в голове, и пересохшее горло сжалось так, словно его захлестнула петля.

Себастьян заставил себя несколько раз вдохнуть и выдохнуть, развернулся и, преодолевая нешуточное сопротивление трясущегося тела, отправился домой.

«Надо повесить, — мысленно твердил он запомнившееся слово. — Надо повесить…»

Даже после того, как сеньора Ансельмо увели, в гостиной долго еще висела гнетущая тишина, прерываемая только лязгом вилок о фарфор. Но в конце концов полковник взял инициативу на себя.

— Прошу извинить, господа, за поведение моего отвратительно воспитанного племянника, — тяжело вздохнув, начал старик, — и прошу меня выслушать.

Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель уткнулись в тарелки. Слышать, как извиняется сам сеньор Хуан Диего Эсперанса, было невыносимо, а видеть это — и вовсе немыслимо. И только лейтенант Диего Дельгадо оставался невозмутим.

— Дело это чрезвычайной для меня важности, — продолжил полковник, — и боюсь, что положение серьезнее, чем я полагал ранее.

Алькальд, прокурор со своим юным заместителем и Мигель разом насторожились и дружно повернулись к хозяину дома, и только лейтенант Диего Дельгадо продолжал как ни в чем не бывало смаковать коньяк.

— Сегодня я получил третье письмо с угрозами физического уничтожения всей моей семьи.

— Как?! — вскочил Мигель. — И вы молчали?! Оно у вас?!

Полковник молча кивнул и подал знак замершему в дверях дворецкому. Тот мгновенно исчез и вскоре вернулся с тонкой кожаной папкой в руках.