Себастьян еще раз внимательно осмотрел свой сад, а затем набрал мха, камней и прутьев, расчистил возле ручья небольшую площадку и шаг за шагом создал уменьшенную копию всей усадьбы Эсперанса. Прочертил острой палочкой русло ручья, выложил кусочками сланца дорожки и тропинки, а кусочками мха — группы деревьев, а на место господского дома поставил красивую жестяную коробку из-под чая. Получилось похоже.

Четыре дня подряд каждую свободную минутку он прибегал к площадке, садился и начинал думать, передвигать дорожки и посадки, и только на пятый день понял, что здесь не так.

Все это время он исходил из того, что центром сада является господский дом, и это было главной ошибкой. Расположенный у дороги, в самом низу огромного сада, дом действительно был главным источником всяческого движения. Отсюда выходили и в сад, и на конюшню, и к ручью… Но самому саду это суетное, сконцентрированное возле дома беспрерывное движение изрядно мешало; он терялся и переставал быть тем, чем должен, — центром всего.

Себастьян попробовал прикинуть, как бы выглядел сад, если бы господского дома не было, убрал коробку из-под чая в сторону, и все стало получаться!

В центре сада естественным образом оказывалась расположенная на округлом гладком холме клумба сеньоры Долорес, и это было правильно, поскольку именно сеньора Долорес и была реальным центром всей семьи Эсперанса.

Вокруг этой главной клумбы достаточно хаотично располагались два десятка деревьев — несколько апельсиновых деревьев, несколько олив, шесть каштанов и два огромных старых пробковых дуба. К ним вплотную примыкали заросли вишни и лещины, к ним — еще несколько второстепенных клумб, аллей и мелких рощиц… Сад закладывали достаточно бессистемно, он не производил никакого особенного впечатления. Но Себастьян теперь видел: если изменить расположение дорожек — изменится и весь сад. И только господский дом… он изрядно мешал его замыслам и был здесь как бельмо на глазу.

Себастьян уже знал, что в раю ни одежда, ни обувь, ни дома будут не нужны, — все даст господь. Он стал оценивать, сколько места высвободится, если дом, предположим, сгорит, и после тяжких размышлений признал, что это — не самая первостепенная задача, поскольку он не знает главного — точного времени наступления Страшного суда. Это означало только одно: надо заниматься тем, что есть, — остальной частью усадьбы.

С этого дня вся его жизнь обрела совершенно иной, невидимый для всех остальных смысл.

Себастьян вставал задолго до рассвета, быстро завтракал тем, что ему оставляли на кухне с вечера, и выходил на очистку сада от старых веток и отживших свой срок, посаженных еще отцом и дедом деревьев. До самого полудня он пилил, рубил и корчевал, затем бежал на кухню набить живот остатками господского обеда, а с полудня уже занимался главным — закладкой самой структуры будущего уголка райского сада.

Он прорезал рощицы новыми, широкими тропами; любовно, метр за метром, выложил песчаником несколько небольших площадок для отдыха; стоя по колено в воде, расчистил и углубил русло ручья; разбил новые клумбы, и к середине августа сад начал приобретать задуманные очертания. Во все стороны от клумбы сеньоры Долорес разбегались теряющиеся в зарослях и оттого похожие на лабиринт новые тропы, а освобожденное от излишних деревьев и кустарника пространство неожиданно показало скрытые доселе достоинства ландшафта. Но как только все было закончено, Себастьян с горечью осознал: не то.

Нет, формально все было сделано верно, и господа Эсперанса, увидев результат, несмотря на крайнее удивление, остались довольны, а старый полковник даже пригласил сеньора алькальда отобедать в его саду и долго хвастался тем, что его ручей приобрел в своем облике нечто древнеримское. Но чего-то важного, да и просто необходимого, чтобы стать райским, в саду не хватало.

Себастьян промучился весь остаток августа. Не спал ночей, часами бродил по саду и даже поднимался на соседний холм, чтобы рассмотреть сад со стороны, и однажды, увидев целиком всю семью Эсперанса на террасе, понял, что именно не так. За исключением клумбы сеньоры Долорес, огромный и прекрасный сад до сих пор оставался безликим. Сеньора Тереса, старый полковник и прочие домочадцы жили сами по себе, а создаваемый для них сад — сам по себе, и ни один из Эсперанса так и не чувствовал себя в саду, как в раю.

Себастьян снова стал думать и пришел к выводу, что, случись ему закопать сеньору Тересу в саду, он бы не знал, что посадить вокруг места ее вечного упокоения, — розы ей не шли категорически. То же самое касалось и старого полковника, и уж тем более юной и прекрасной сеньориты Долорес.

Когда Себастьян это осознал, он впал в такое глубокое отчаяние, какого не знал с тех времен, когда еще был жив отец… А потом приехал Пабло, и художественно-эстетический тупик стал еще безнадежнее.

Прошлым летом смуглый и деятельный сын капитана Гарсиа и сеньоры Лусии уже приезжал сюда из Марокко, и воспоминания о нем у Себастьяна остались самые сложные.

Во-первых, он никак не мог сообразить, на кого похож Пабло. Он совершенно точно знал, что от черенка розы рождается новая роза, а из лещины растет такая же лещина. Но тощий, смуглый и подвижный Пабло не был похож ни на вальяжного пышноусого капитана Гарсиа, ни на худенькую и беленькую сеньору Лусию.

А во-вторых, Пабло постоянно был нужен партнер, а если точнее, мальчик для битья в его шумных воинственных играх, и поскольку усадьба располагалась достаточно далеко за городом, ему и приходилось привлекать на эту роль того, кто был под рукой, — сына садовника. И, несмотря на занятость, на протяжении двух недель по часу, а то и более каждый день Себастьян исправно исполнял роли то безбожного кровожадного индейца времен конкисты, то каталонского сепаратиста, а то и мятежного марокканца уже из наших времен.