— Они были уверены, что имеют дело с врагами. Индейцы отстаивали ту землю, которую хотели отобрать у них белые, — добавил Чако.

Об этом она как-то не задумывалась.

— Но это же такая большая страна. Неужели люди не могут жить в мире?

— Смогли бы вы жить в мире с чирикахуа, которые крали бы у вас лошадей и резали скот, когда им это было надо?

Фрэнсис испугалась:

— Вы на что намекаете, что я считаю ваших родственников врагами?

Он отрицательно покачал головой и сказал:

— Просто так легко быть врагами. Люди не могут поделить землю, еду и воду, а потом они ищут разные предлоги, ссылаются на различия между ними, чтобы оправдать себя.

— Как расовые и религиозные различия, — печально покачала головой Фрэнсис.

— Да, именно так. — Он тепло улыбнулся ей, пытаясь развеять ее грустные воспоминания. — Может быть, именно в Нью-Мексико, в этом противоречивом крае, место для вас и вашего доброго сердца.

Немного смутившись, она застегивала пуговицу на рукаве:

— Да, я начинаю думать, что мое будущее здесь. Хотя я далеко не святая.

— Но вы добрая, вы заботитесь о других, — сказал Чако, поднимаясь и глядя в сторону лошадей. — Ну как, вы достаточно отдохнули? Мы можем ехать дальше?

Фрэнсис последовала за ним. Так как солнце уже исчезало в перелеске, через который они пробирались, ветки отбрасывали тени. Но она все же никак не могла поверить в существование видений и ведьм.

— Вы верите в колдовство, о котором говорили вчера девушки? — спросила она.

Чако кивнул головой:

— Хотя и не все колдуньи плохие, апачи убеждены, что зло происходит от ненависти, гнева и зависти, которые съедают человека изнутри.

— Вы так говорите, будто сами столкнулись с чем-то подобным, — сказала она, но он ничего не ответил на это. — Узнали бы вы колдунью, если бы увидели ее?

— Может быть, да, а может, и нет. У нее ведь два лица. Одно — для дня, другое — для ночи. Понадобится время, чтобы распознать ее истинное лицо. Вот шаман-знахарь лучше бы это сделал, — объяснил он. — К этому он специально себя готовит — суметь заглянуть под внешний покров. Гойяхкла — именно такой шаман-знахарь.

Она нахмурилась:

— Но его действиями движет месть, он все еще намерен отомстить за свою семью. — Фрэнсис была убеждена, что человек, которым движет месть, не может быть хорошим.

— Он противостоит врагам его семьи и его народа, но у него нет конкретных врагов. И он знает, что за это в конце концов он дорого заплатит. — Чако говорил с какой-то долей фанатизма. — Пуля не сможет поразить его, но, возможно, он будет страдать от чего-то похуже, чем пуля.

Фрэнсис чувствовала себя немного подавленной, она хотела бы лучше узнать Чако. Она чувствовала, что ему доводилось на собственном опыте испытывать такое, чего она, конечно, никогда не видела. В нем как бы соединились, переплелись все разноликие, порой антагонистические культуры, представленные в Нью-Мексико. Однако, находясь в эпицентре влияния этих культур, он оставался самим собой. Он не был идеалистом, но он был, как она уже поняла, порядочным человеком.

Ее особенно трогало то, что он несколько раз повторил, что у нее доброе сердце. Он и сам должен обладать добротой, если видит ее в других.

Он отвязал лошадей и сказал:

— Теперь постараемся усадить вас в седло. — Он попытался помочь Фрэнсис взобраться на лошадь, но ей это не удалось даже тогда, когда она ухватилась за гриву лошади.

— Какая здоровенная лошадь, — ворчала она.

Он засмеялся и взял ее за талию. Она еще раз почувствовала тепло, исходившее от каждого его пальца. Фрэнсис отвлеклась, и ее нога выскользнула из стремени, а лошадь в это время сдвинулась с места. Фрэнсис упала назад прямо на Чако так, что он даже пошатнулся.

— Извините! — сказала она, очутившись в его объятиях лицом к лицу с ним.

Его улыбка исчезла, лицо стало серьезным. Он помог ей высвободить ногу из стремени. Она вся дрожала, ощущая его прикосновение, ее дыхание стало прерывистым. И в этот момент все, что разделяло их, было забыто, и мир вокруг них перестал существовать.

Удерживая ее в объятиях, он наклонил свою голову, приблизил губы к ее губам и сильно и жадно поцеловал ее. Своим ртом она поймала его язык. Обняв его за шею, она чувствовала, несмотря на его твердую грудь, как сильно бьется его сердце. Какое-то неопределенное чувство протеста она все еще ощущала. Но когда его рука проскользнула к ней под жакет и он еще сильнее прижал ее к себе, она полностью потеряла власть над собой.

Выгибая спину, она сильно прижималась к нему. Ее грудь была сжата, соски стали твердыми. Его рука соскользнула дальше, и он уже ласкал ее бедра. Вдруг она почувствовала, как в ее живот уперлось что-то твердое. Она ощутила, как страстно он желал ее. Внутри нее разлилось тепло, колени совсем ослабли. Чако что-то шептал ей и руками ласкал ее грудь, затем стал расстегивать блузку.

Когда Фрэнсис разгоряченным телом ощутила холодный воздух, она вдруг очнулась и пришла в ужас от того, что она делает.