— Там Логово, Мрон, — ответил Кшан. — Что скрывать, я тоже чувствую что-то нехорошее. Не хотел я сам об этом говорить, потому что не был уверен, что мне все это не кажется… Да почему ты молчишь, Хранитель?

— Тебе сказать, почему? — пробормотал Шеп. — Потому что мне страшно. Представьте себе, с Хранителем такое тоже бывает. А страшно мне оттого, что это „что-то“ — клубок боли, паники и смерти. Боль и паника уходят в землю, потому что они уже мертвы, а смерть живет…

— Смерть — живет? — эхом повторил Мрон, задирая голову, чтобы разглядеть лицо Шепа.

— Да, сынок, — сдержанно повторил Шеп. — Не удивляйся, так бывает.

Мрон повертел головой и прислушался.

— Логово ведь совсем близко, отец. Почему же так тихо?

Шеп промолчал, несколько раз глубоко вздохнул и вдруг побледнел прямо на глазах:

— Пахнет кровью… Лешачьей кровью…

Сдавленно всхлипнул Мрон, и Шеп, машинально погладив его по голове, подтолкнул мальчика к Кшану:

— Постойте здесь, я посмотрю, что там такое, и дам знак, если можно будет подойти ко мне…

— Шеп, постой, а если там… Если там нас ждут?

— Тогда попытайся спасти мальчика, — сухо отозвался Шеп.

Он уже хотел идти, но Мрон с плачем бросился к нему, повиснув на его руке. Шепу пришлось присесть и успокоить ребенка. Обнимая Мрона, Шеп тревожно взглянул на друга:

— Это было так маловероятно, что они сунутся за овраг… Все-таки они не так уж хорошо изучили нас и немного опасались… Но видимо не настолько. Я думаю, Кшан, что там, в Логове, нет ничего и никого, кроме смерти… Но все же, будьте осторожны, и если услышите, что со мной происходит что-то неладное, попытайтесь скрыться.

Отстранив Мрона, Шеп пошел вперед. Он исчез за деревьями, и Кшан прижал к себе перепуганного ребенка. Они стояли вдвоем и ждали, пока Шеп с величайшими предосторожностями проверял, все ли спокойно, нет ли какой опасности. Но видимо, все нападавшие убрались восвояси, и Шеп, убедившись в этом, тихонько свистнул своим спутникам.

Кшан ступил на улицу родного селения, и сердце его сжалось от боли и неумолимого горя. С детства живя в обстановке вечной смертельной угрозы, Кшан не раз был свидетелем трагической гибели сородичей. Он привык плакать и так же, как все лешие, не стеснялся слез, проливаемых над погибшими. Но лешие, видимо, были так устроены, что привыкнув к мысли о возможной и близкой гибели, не могли привыкнуть к самой смерти, к холодным, неподвижным телам родных и друзей.

Кшан помнил, как выглядело летнее поселение в овраге тогда, много лет назад, когда погиб отец. Это было ужасно. Но даже тогда не видел Кшан столько крови сразу… Здесь же сразу становилось ясно: родного племени больше нет.

Как ни в чем не бывало стояли приземистые землянки, укрепленные тонкими бревнами, но не было вокруг них привычного гомона и суеты женщин, не слышно было спорящих басовитых мужских голосов и заливистого детского смеха. Зловещая тишина… И едкий терпкий запах лешачьей крови.

Слабый ветер на лесной поляне слегка трепал лоскутки порванной одежды на трупах. Лужи крови просочились в пересохшую утоптанную землю. То тут, то там попадалось изувеченное тело, искромсанное лезвием знакомое лицо… Кшан отворачивался от одной мучительной картины и тут же натыкался взглядом на другую. Не пожалели никого, даже детей. Люди шли сюда, чтобы уничтожить, и делали это добросовестно.

Многолетними стараниями людей племя леших Нерша постоянно сокращалось, и теперь было совсем небольшим. И для того, чтобы уничтожить ни о чем не подозревавших леших, людям, видимо, не понадобилось ни много рук, ни много времени. Убийцы нагрянули неожиданно и были безжалостны.

Кшан медленно двинулся вперед, разглядывая тела. Старики и малыши, женщины и сильные молодые парни, они все были мертвы. Кшан ощупал несколько тел и понял, что смерть настигла их не больше часа назад.

Кшан шел и с каждым шагом терял самообладание. Конечно, он сразу же понял, что беда непоправима. Но так трудно оказалось ступать по земле и даже кожей подошв чувствовать, как было больно тем, чьи души уже принял к себе Великий Нерш…

Осматривая тело за телом, узнавая погибших, он зверел от горя. Всех этих леших он не просто знал, он любил их, потому что все они были в какой-то степени родными ему существами. Каждый новый труп вынимал из его души еще один кусочек, и Кшан чувствовал, что для того, чтобы сойти с ума, ему осталось совсем немного.

Понимая, что не уцелел никто, Кшан с ужасом и обреченностью искал тело Цьева. Но братишки нигде не было. Не было и сестры Есы.

Решив, что он, видимо, не узнал родных в изувеченных трупах, Кшан собрался снова обойти Логово…

Когда невдалеке ужасно и сдавленно закричал Мрон, Кшан поспешил к ребенку и сам чуть не потерял сознание. Мрон стоял у низкой землянки и, не отрываясь, смотрел на влажное размазанное по бревенчатой стене пятно. Под стеной в пыли лежало тельце новорожденного лешонка, маленькое, с кривыми поджатыми ножками, еще сплошь покрытое мягким шелковистым коричневым пушком. Ему не исполнилось еще и тринадцати дней от роду, потому что родители даже не успели обрезать ему хвостик. У младенца не было головы, кто-то из людей снес ее ударом о стену…