Шрифт:
– Но взвесили ли вы этот вопрос с точки зрения своего гражданского долга?
– спросил князь, сжимая его руку.
– Нам уже так мало осталось терять...
– Мне кажется, что наш гражданский долг как раз и заключается в том, чтобы дать покупателям более дешевый товар и уничтожить монополию фабрикантов, которые связаны с нами лишь тем, что эксплуатируют наших потребителей и рабочих...
– Вы думаете?.. Это мне и в голову не приходило. Впрочем, меня интересуют не фабриканты, а наша родина, наша несчастная родина...
– Что можно вам предложить, господа?
– вдруг произнесла возле них панна Изабелла.
Князь и Вокульский поднялись.
– Как ты прелестна сегодня, дорогая!
– сказал князь, пожимая ей руку. Мне, право, жаль, что я не мой собственный сын... Хотя, может, это и к лучшему. Видишь ли, если бы ты отвергла меня, - а это весьма вероятно, - я был бы очень несчастен... Ах, виноват, - спохватился он.
– Разреши, дорогая, представить тебе пана Вокульского. Мужественный человек и мужественный гражданин... с тебя этого довольно, не правда ли?
– Я уже имела удовольствие...
– тихо проговорила панна Изабелла, отвечая на поклон Вокульского.
Он взглянул ей в глаза и уловил такой испуг, такую грусть, что душу его снова охватило отчаяние.
"И зачем я пришел сюда?" - подумал он.
Он глянул в сторону окна и увидел молодого человека, который все еще одиноко сидел над нетронутою тарелкой, прикрыв глаза рукой.
"Ах, зачем я, несчастный, пришел сюда..." - думал Вокульский, чувствуя такую боль, словно сердце его сжимали клещи.
– Может быть, выпьете вина?
– спросила панна Изабелла, с удивлением взглянув на него.
– Все, что прикажете, - машинально ответил он.
– Мы должны короче познакомиться, пан Вокульский, - говорил князь. Вам следует сблизиться с нашим обществом, в котором, поверьте, есть умные головы и благородные сердца, но... не хватает инициативы...
– Я выскочка, у меня нет титула...
– ответил Вокульский, чтобы хоть что-нибудь сказать.
– Напротив, сударь... титулов у вас хоть отбавляй: один - это ваша работа, другой - честность, третий - способности, четвертый - энергия... Именно эти качества необходимы нам для возрождения нашей родины. Дайте нам все это, и мы примем вас... как брата.
К ним подошла графиня.
– Простите, князь, - сказала она.
– Пан Вокульский, прошу вас.
Она подала ему руку, и оба направились к председательше.
– Вот пан Станислав Вокульский, - обратилась графиня к старушке, одетой в темное платье с дорогими кружевами.
– Садись-ка сюда, - указала старушка на кресло возле себя.
– Тебя зовут Станиславом, не так ли? А из каких ты Вокульских?
– Из тех... никому не известных, - отвечал он, - а менее всего, наверное, вам, сударыня.
– А что, отец твой в армии не служил?
– Отец нет, а дядя служил.
– А где он служил, не помнишь?.. И не Станиславом ли его звали?
– Да, Станиславом. Он был поручиком, а потом капитаном в седьмом линейном полку...
– В первой бригаде второй дивизии, - перебила председательша.
– Видишь, дитя мое, вот уж ты мне и не совсем незнаком... Как он, жив ли?
– Нет, скончался пять лет назад.
У председательши задрожали руки. Она открыла маленький флакончик и понюхала его.
– Скончался, говоришь ты... Вечная ему память... Скончался... А не осталось ли по нем какой-нибудь вещицы?
– Золотой крест...
– Да, золотой крест... А больше ничего?
– Еще миниатюра, его портрет, писанный на слоновой кости в тысяча восемьсот двадцать восьмом году.
Председательша все чаще подносила к носу флакончик; руки ее тряслись все сильней.
– Миниатюра...
– повторила она.
– А ты знаешь ли, кто ее писал?.. И больше ничего не осталось после него?
– Была какая-то пачка бумаг и еще одна миниатюра...
– Что же с ними сталось?
– допытывалась председательша с возрастающим волнением.
– Эти вещи дядя за несколько дней до смерти собственноручно опечатал и велел положить с ним в гроб.
– А... а...
– простонала старушка и залилась горькими слезами.
В зале засуетились. Подбежала встревоженная панна Изабелла, за нею графиня, они взяли председательшу под руки и бережно увели в дальние комнаты. Все взгляды тотчас обратились к Вокульскому, гости стали перешептываться.