– Ну, не слишком-то ругай их, ведь мы сами вырастили их такими...

– Вовсе не мы!
– возмущенно воскликнул Жецкий.
– Они всюду на один манер. Где только я ни встречал их - в Пеште и Константинополе, в Париже и Лондоне, - принцип у них везде один: "Давай поменьше, бери побольше", - и это как в материальном, так и в духовном смысле. Мишура... одна мишура!

Вокульский встал и зашагал из угла в угол.

– Прав был Шуман, - заметил он, - что вражда к евреям растет, если даже ты...

– Я не чуствую к ним вражды... вообще я уже не вояка... Но ты только погляди, что творится вокруг! Они втираются всюду, открывают магазины, готовы все захватить в свои руки... И стоит одному устроиться повыше, он уже тащит за собой целый легион своих - ничуть не лучше, а даже хуже наших. Увидишь, во что они превратят наш магазин: каких заведут приказчиков, какие товары... И не успели они завладеть магазином, а уже заводят связи с аристократией, осаждают твое Общество...

– Сами мы виноваты, сами!
– повторял Вокульский.
– Мы не можем запретить кому-либо завоевывать себе лучшее положение, но можем не отступать с занятых позиций.

– А ты сам отступаешь.

– Не по их вине; они со мною обошлись честно.

– Потому что ты был им нужен. Они использовали тебя и твои связи, как ступеньку...

– Ну, ладно, - оборвал Вокульский.
– Мы друг друга не переубедим. Да, вот что... Я получил официальное свидетельство о смерти Людвика Ставского.

Жецкий вскочил.

– Мужа пани Элены?.. Где оно?
– взволнованно спросил он.
– Да ведь это спасение для всех нас!

Вокульский протянул Жецкому документы, и тот схватил их трясущимися руками.

– Царствие ему небесное, и... слава богу!
– говорил он, читая.
– Ну, милый Стах, теперь уж никаких препятствий... Женись на ней... Ах, если б ты знал, как она тебя любит... Я тотчас же уведомлю бедняжку, а бумаги ты отвези ей сам и... тут же сделай предложение... Я уже вижу, Общество спасено, а может, и магазин уцелеет... Сотни людей, которых ты избавишь от нужды, будут благословлять вас... Что это за женщина... Только с нею ты найдешь наконец покой и счастье...

Вокульский остановился перед ним и покачал головой.

– А она со мной?

– Она любит тебя безумно... Ты даже не представляешь...

– А знает она, кого любит? Разве ты не видишь, что я развалина, и самого худшего вида - развалина духовная... Отравить кому-нибудь счастье я сумею, но дать... Если я могу еще что-нибудь дать людям, то только деньги и труд, и то... не нынешним людям, совсем, совсем другим...

– Да перестань ты!..
– вскричал Жецкий.
– Женись на ней, и сразу тебе все представится в другом свете...

Вокульский грустно улыбнулся.

– Да, жениться... Связать хорошее, невинное существо, злоупотребить благороднейшими чуствами, а душою быть далеко, далеко... А через годик, другой, пожалуй, ее же попрекать тем, что ради нее я отказался от великих замыслов...

– Политика?..
– таинственно шепнул Жецкий.

– Какая там политика!.. Было у меня и время и возможность разочароваться в ней... Есть кое-что поважнее политики.

– Уж не изобретение ли Гейста?

– А ты откуда знаешь?

– От Шумана.

– Ах, правда... Я забыл, что Шуман всегда все знает. Тоже талант...

– И весьма полезный. Все же советую: подумай о пани Ставской, иначе...

– Ты ее отобьешь?
– усмехнулся Вокульский.
– Отбивай, отбивай. Даю слово, нуждаться вы не будете.

– Тьфу ты... да перестань, право! Свет бы вверх дном перевернулся, если бы такой старый хрыч, как я, помышлял о подобной женщине. Нет, тут есть кое-кто поопаснее... Мрачевский... Просто с ума сходит по ней и уже третий или четвертый раз поехал ее навестить... А женское сердце не камень...

– О... Мрачевский!.. Что, он уже не разыгрывает из себя социалиста?

– Какое! Теперь он говорит, что стоит, мол, человеку отложить первую тысчонку да вдобавок познакомиться с такой прелестной женщиной, как всякая политика вылетает вон из головы.

– Бедняга Клейн держался иных взглядов, - заметил Вокульский.

– Ну, что там Клейн, отчаянная башка! Хороший малый, но приказчик никудышный... Мрачевский - вот кто был бриллиант! Красавец, болтал по-французски, а как посматривал на покупательниц, как подкручивал усики... Этот своего не упустит, и вот увидишь, сманит он твою пани Ставскую!