– Я выхожу из него...

– Вот так так! Отличная мысль!
– насмешливо произнес Шуман.
– И вдобавок, чтобы заслужить всеобщую признательность, предложим им в директоры Шлангбаума. Он им покажет, как и мне... Гениальная раса эти евреи, но и сволочи же...

– Ну, ну, ну...

– Уж ты, пожалуйста, не защищай их, - вскинулся Шуман, - я их не просто так знаю, я их вижу насквозь... Голову даю на отсечение, что в настоящую минуту Шлангбаум подкапывается под тебя в твоем Обществе, ручаюсь, что он вотрется туда... Как же иначе, разве польская шляхта могла бы обойтись без еврея?

– Ты, я вижу, недолюбливаешь Шлангбаума?

– Нисколько, я даже восхищаюсь им и охотно бы ему подражал, да, к сожалению, не сумею. А как раз теперь во мне пробуждаются инстинкты моих предков: любовь к коммерческим комбинациям. О, голос крови!

Как бы мне хотелось иметь миллион рублей, чтобы нажить второй миллион, потом третий... и стать младшим братом Ротшильда. Между тем даже такой вот Шлангбаум водит меня за нос... Я так долго вращался в вашем обществе, что в конце концов утратил драгоценнейшие черты своей расы... Но это великая раса! Они завоюют весь мир, и даже не с помощью своего ума, а наглостью и обманом...

– Так порви с ними, крестись...

– И не подумаю. Во-первых, креститься - не значит порвать с ними, да и я из тех жидовских феноменов, что не любят притворяться и врать. Во-вторых, если я не порвал с ними, когда они были слабы, то тем более не порву сейчас, когда они стали сильны.

– Мне кажется, что именно сейчас они слабее, чем прежде, - заметил Вокульский.

– Не потому ли, что их начали ненавидеть?

– Полежим, ненависть - сказано слишком сильно.

– Да перестань ты, я ведь не слеп и не глуп... Знаю, что болтают насчет евреев в мастерских, кабаках, магазинах и даже в газетах... И не сомневаюсь, что в ближайшие годы разразятся новые преследования, после которых мои братья во Израиле станут еще умнее, сильнее и сплоченнее... Ох, когда-нибудь они рассчитаются с вами! Прохвосты они отчаянные, но я вынужден признать их гениальность и не стану отрицать своей к ним симпатии... Последний замызганный еврейчик мне милее самого опрятного барчука; а когда я, впервые за двадцать лет, зашел в синагогу и услышал песнопения - честное слово, на глаза мои навернулись слезы... Что и говорить! Прекрасен Израиль в торжестве своем, и сладко подумать, что в торжестве угнетенных есть частичка твоей заслуги!

– Шуман, мне кажется, у тебя жар.

– Вокульский, я уверен, что у тебя бельмо, но не на глазу, а на мозгах...

– Как ты можешь говорить при мне подобные вещи?

– Говорю я прежде всего потому, что не хочу быть гадиной, которая жалит исподтишка, а во-вторых... ты, Стах, с нами воевать не будешь... Ты разбит, разбит своими же... Магазин ты продал, из Общества выходишь... Песенка твоя спета.

Вокульский понурился.

– Сам посуди, - продолжал Шуман, - кто остался с тобой? Я, еврей, презираемый и обездоленный, равно как и ты... и по вине тех же людей... по вине великосветских господ...

– Ты становишься сентиментален.

– Это не сентиментальность! Они кичились перед нами своим величием, рекламировали свои добродетели, навязывали нам свои идеалы... А теперь скажи сам: чего стоят их идеалы и добродетели, в чем их величие, которое нуждалось в поддержке твоего кармана? Всего год провел ты с ними, якобы на равноправном положении, и до чего они тебя довели? Посуди же, до чего они должны были довести тех, кого целые столетия угнетали, топтали ногами?.. Потому-то советую тебе: объединись с евреями! Удвоишь состояние и, как гласит Ветхий завет, "узришь врагов у стоп твоих..." Взамен за фирму и несколько теплых слов мы отдадим в твои руки Ленцких, Старских и еще кое-кого в придачу... Шлангбаум не годится тебе в компаньоны, это шут гороховый.

– Допустим, вы перегрызете горло всем этим ясновельможным господам... А дальше что?

– Нам не останется ничего иного, как объединиться с вашим народом, мы станем его интеллигенцией, ибо сейчас у него интеллигенции нет... Мы научим его нашей философии, нашей политике и экономике, и наверняка при нас ему будет лучше, чем при нынешних руководителях... Ну и руководители! рассмеялся он.

Вокульский махнул рукой.

– Сдается мне, что ты, который всех и вся лечишь от расслабляющей мечтательности, сам страдаешь этой болезнью.

– То есть... почему?

– Да потому... У вас у самих нет почвы под ногами, а собираетесь других сваливать с ног... Лучше подумайте о справедливом равноправии, а не о завоевании мира и не беритесь лечить чужие пороки, не избавившись от своих собственных, которые увеличивают число ваших врагов. Впрочем, ты и сам не знаешь, чего хочешь: то презираешь евреев, то переоцениваешь их...

– Я презираю отдельные личности, но массу уважаю.

– А я наоборот: массу презираю, а личности подчас высоко ценю.

Шуман задумался.

– Делай как знаешь, - сказал он, беря шляпу.
– Однако факт, что если ты выйдешь из Общества, оно попадет в руки Шлангбаума и его паршивой шайки. Между тем, оставшись там, ты мог бы привлечь к делу людей честных, порядочных, у которых пороков немного, а связи среди евреев огромные.

– Так или сяк, Обществом завладеют евреи.

– С той разницей, что без тебя это сделают евреи синагогального толка, а с твоей помощью - евреи университетского толка.

– Не все ли равно!
– пожал плечами Вокульский.