"Он говорил о панне Ленцкой!" - подумала Ставская, и сердце ее учащенно забилось.

В другой раз он рассказал ей странную историю:

– Я слышал о двух закадычных друзьях, один из которых жил в Одессе, а другой в Тобольске; они несколько лет не виделись и оба очень соскучились.

Наконец тобольский друг, не в силах больше терпеть, решил сделать сюрприз одесскому и, не предупредив его, приехал в Одессу. Но приятеля он не застал: тот тоже стосковался и поехал в Тобольск...

Дела помешали им встретиться на обратном пути. Они увиделись только несколько лет спустя, и знаете, что тогда выяснилось?

Ставская подняла на него глаза.

– Вообразите, разыскивая друг друга, оба они в один и тот же день проезжали через Москву, останавливались в одной и той же гостинице и жили в двух соседних номерах. Иногда судьба зло подшучивает над людьми!

– Вероятно, в жизни это не часто случается...
– тихо сказала Ставская.

– Кто знает!.. Кто знает!..
– возразил Вокульский.

Он поцеловал ей руку и ушел в раздумье.

"Нет, с нами так не будет", - подумала она в глубоком волнении.

Вечерами у Ставской Вокульский несколько оживлялся, даже немного ел и разговаривал.

Но остальное время он пребывал в апатии. Почти не притрагивался к еде, только выпивал огромное количество чаю, не интересовался делами, пропустил квартальное заседание своего Общества, ничего не читал и даже не думал. Ему казалось, что некая сила, которую он даже не умел бы назвать, вышвырнула его за борт повседневных дел, надежд и стремлений и что жизнь его подобна неодушевленному телу, несущемуся в пустоте.

"Ведь не пущу же я себе пулю в лоб, - думал он.
– Добро бы из-за банкротства, а так... Я презирал бы самого себя, если б отправился на тот свет из-за юбки... Надо было остаться в Париже... Кто знает, может быть, уже сейчас в моих руках было бы оружие, которое рано или поздно сметет с лица земли чудовищ с человеческими лицами".

Жецкий, догадываясь, что происходит с его другом, заходил к нему во всякое время дня, пытаясь вовлечь его в разговор. Но ничто, ни погода, ни торговля, ни политика, не интересовало Вокульского. Только однажды он оживился, когда Жецкий сказал, что Миллерова притесняет Ставскую.

– А чего ей надо?

– Может быть, она завидует, что ты бываешь у пани Ставской и платишь ей хорошее жалованье.

– Ничего, она уймется, когда я отдам магазин Ставской, а ее посажу кассиршей.

– Боже упаси, что ты!
– ужаснулся Жецкий.
– Ты погубишь пани Ставскую!

Вокульский зашагал по комнате.

– Ты прав. Как бы то ни было, если между женщинами начались раздоры, надо их разделить... Уговори Ставскую, чтобы она открыла магазин на свое имя, а мы доставим ей средства. Я с самого начала имел это в виду, а теперь вижу, что нечего больше откладывать.

Разумеется, пан Игнаций в ту же минуту полетел к своим дамам и сообщил им радостную новость.

– Не знаю, прилично ли нам принимать такой подарок, - смущенно заметила пани Мисевичова.

– Да какой же это подарок?
– вскричал Жецкий.
– Через несколько лет вы нам выплатите долг, и все будет в порядке. Как вы полагаете?
– обратился он к Ставской.

– Я поступлю так, как захочет пан Вокульский. Велит он мне открыть магазин - открою, велит остаться у Миллеровой - останусь.

– Полно, Элена!
– с упреком сказала мать.
– Подумай, в какое положение ты себя ставишь, можно ли так говорить!.. Счастье еще, что нас не слышат чужие.

Ставская ничего не ответила, к великому огорчению пани Мисевичовой; старушку ужасала решительность дочери, прежде такой уступчивой и кроткой.

Однажды Вокульский, переходя улицу, заметил проезжавшую в карете Вонсовскую. Он поклонился и продолжал бесцельно идти вперед; вскоре его нагнал слуга.

– Барыня просят вашу милость...

– Что это с вами делается?
– воскликнула красивая вдовушка, когда Вокульский подошел к карете.
– Садитесь же, поедемте по Аллеям.

Он сел, и карета покатила.

– Что все это значит?
– продолжала Вонсовская.
– Выглядите вы ужасно, уже десять дней не были у Беллы... Ну, скажите же что-нибудь!

– Мне нечего говорить. Я не болен и не думаю, чтобы панне Изабелле были нужны мои посещения.

– А если нужны?

– Я никогда на этот счет не обольщался, а сейчас меньше чем когда-либо.