Единственная комната (рассказывает пани Ставская), где баронесса проводит все свои дни, это детская ее покойной дочурки. Это печальный и странный уголок, потому что все в нем осталось в таком виде, как было при жизни ребенка. Стоит там кроватка, на которой через каждые несколько дней сменяют белье, и шкафчик с одеждой, которую постоянно проветривают и чистят в гостиной, так как баронесса не позволяет выносить свои реликвии во двор. Еще там стоит столик с книжками и тетрадкой, раскрытой на той странице, где бедная девочка в последний раз написала: "Пресвятая дева, по..." - и, наконец, полка с множеством кукол, больших и маленьких, их кроватки и полный гардероб.

В этой-то комнате пани Ставская чинит кружева и шелковые платья, которых у баронессы видимо-невидимо. Придется ли ей еще в них рядиться? Об этом пани Ставская не берется судить.

Однажды баронесса спросила пани Ставскую, знакома ли она с Вокульским, и, хоть та ответила, что почти незнакома, баронесса сказала следующее:

– Дорогая, вы мне окажете истинную милость, попросту благодеяние, если заступитесь за меня перед этим господином в одном важном для меня деле. Я хочу купить у него дом и даю уже девяносто пять тысяч рублей, а он из упрямства (других причин нет!) требует сто тысяч. Этот человек хочет меня разорить! Скажите вы ему, что он меня без ножа режет...
– со слезами кричала баронесса, - и что за жадность господь покарает его!

Пани Ставская сильно смутилась и отвечала, что ни в коем случае не станет говорить об этом с Вокульским.

– Я его не знаю... Он был у нас всего один раз... Да и прилично ли мне вмешиваться в такие дела?

– Стоит вам пожелать, и вы сделаете с ним все что угодно, - возразила баронесса.
– Но если вы не хотите спасти меня от гибели - что ж, воля божья... По крайней мере исполните свой христианский долг и скажите этому человеку, как я хорошо отношусь к вам...

Услышав это, пани Ставская встала и собралась уйти. Но баронесса бросилась ей на шею и так ругала себя, так умоляла простить ее, что у мягкосердечной пани Элены навернулись на глаза слезы, и она осталась.

Окончив свой рассказ, пани Ставская спросила тоном, в котором слышалась робкая просьба:

– Значит, пан Вокульский не хочет продавать свой дом?

– Какое не хочет?
– сердито отвечал я.
– Он продаст и дом, и магазин... все продаст...

Яркий румянец залил лицо пани Ставской; она повернула свой стул спинкой к лампе и тихо спросила:

– Почему же?

– Откуда мне знать!
– сказал я, испытывая то жестокое удовольствие, какое нам всегда доставляет боль, причиняемая нашим близким.
– Откуда мне знать?.. Говорят, он собирается жениться...

– Да, да, - подтвердила пани Мисевичова.
– Поговаривают о панне Ленцкой.

– Это верно?
– шепнула пани Ставская.

Она вдруг прижала руки к груди, словно у нее перехватило дыхание, и вышла в соседнюю комнату.

"Хорошенькое дело!
– подумал я.
– Видела его один раз и уже в обморок падает..."

– Не понимаю, какой ему смысл жениться?
– обратился я к пани Мисевичовой.
– Вряд ли он имеет успех у женщин.

– Ах, что вы говорите, пан Жецкий!
– всплеснула руками старушка.
– Как же ему не иметь успеха у женщин?

– Ну, красавцем его не назовешь...

– Его? Да он совершенный красавец! Что за фигура, рост, какое благородство в лице, а глаза!.. Вы, значит, не разбираетесь в этом, сударь мой. А я вам прямо скажу (мне, в моем возрасте, позволительно) - видала я на своем веку красивых мужчин (Людвик тоже был хорош собой), но такого, как Вокульский, вижу в первый раз. Его среди тысячи отличишь...

Я в душе удивлялся ее похвалам. Правда, я и сам знаю, что Стах хорош собой, но чтобы настолько... Ну, да я ведь не женщина.

Около десяти часов я попрощался с моими дамами; пани Ставская плохо выглядела, была бледна и жаловалась на головную боль.

Ну и осел же Стах! Такая женщина с первого взгляда без памяти влюбилась в него, а он, полоумный, бегает за панной Ленцкой. Нечего сказать, хорошо же устроен мир!

Будь я на месте господа бога... Да что болтать попусту.

Поговаривают, будто в Варшаве начнут проводить канализацию. К нам даже заходил по этому поводу князь, приглашал Стаха на совещание. А когда они кончили говорить о канализации, князь спросил насчет дома. Я был при этом и отлично все помню.

– Правда ли (простите, что затрону этот предмет), правда ли, поинтересовался князь, - будто вы запросили с баронессы Кшешовской сто двадцать тысяч?

– Неправда, - ответил Стах.
– Я прошу сто тысяч и не уступлю ни копейки.

– Баронесса чудачка, истеричка, но... это несчастная женщина. Она хочет купить ваш дом, во-первых, потому, что там скончалась ее обожаемая дочка, а во-вторых, чтобы спасти остатки капитала от расточительства мужа, который любит сорить деньгами... Так не могли бы вы, знаете, уступить ей немного? Как это возвышенно - облегчать жизнь несчастным!
– закончил князь и вздохнул.