Итак, если бы нашелся такой благодетель, поспешите избавиться от тягостного бремени, возьмите с благодарностью сколько дадут и бегите за границу, пока человеческое правосудие не заковало вас в кандалы и не бросило в темницу. Одумайтесь, пока не поздно! Берегитесь... и послушайтесь совета своего доброжелателя".

– Вот отчаянная баба, а?
– сказал Вокульский, заметив, что я кончил читать.

– Да ну ее ко всем чертям!
– воскликнул я, догадавшись, что он говорит об особе, написавшей письмо.
– Это я-то закоснелый развратник? Я вор? Я завожу шашни? Проклятая ведьма!

– Ну, ну, успокойся, вот ее поверенный жалует к нам.

Действительно, в магазин вошел человек в старой шубе, выцветшем цилиндре и огромных калошах. Войдя, он воровато оглянулся по сторонам, словно какой-нибудь сыщик, и спросил у Клейна, когда можно застать пана Вокульского; затем, притворившись, будто только сейчас нас заметил, приблизился к Стаху и негромко сказал:

– Пан Вокульский, не правда ли? Не уделите ли вы мне несколько минут для разговора наедине?

Стах подмигнул мне, и мы втроем отправились на мою квартиру. Посетитель разделся, причем обнаружилось, что его брюки еще более обтрепаны, чем шуба, а борода еще более облезлая, чем меховой воротник.

– Позвольте представиться, - сказал он, протягивая Вокульскому правую, а мне левую руку.
– Адвокат...

Тут он назвал свою фамилию - да так и остался с протянутыми руками. По странной случайности ни Стах, ни я не почувствовали охоты пожать их.

Он понял это, но не смутился. Наоборот, с приятнейшим выражением лица потер руки и сказал, осклабясь:

– Вы даже не спрашиваете, господа, по какому делу я к вам явился.

– Догадываемся, что вы сами сообщите это, - ответил Вокульский.

– Вы правы!
– воскликнул посетитель.
– Я буду краток. Один богатый, но очень скупой литовец (литовцы очень скупы!) просил меня указать дом, который стоило бы купить. Есть у меня на примете домов пятнадцать, однако из уважения к вам, пан Вокульский (ибо мне известно, сколь многим обязана вам наша отчизна), я указал именно на ваш дом, ранее принадлежавший Ленцким; уговаривал я этого литовца две недели и наконец добился того, что он готов дать... угадайте сколько? Восемьдесят тысяч рублей! Каково? Дельце первый сорт! Что вы скажете?

Вокульский побагровел от гнева, и мне показалось, что сейчас он вышвырнет посетителя за дверь. Однако он сдержался и отвечал знакомым мне резким и неприятным тоном:

– Знаю я вашего литовца, его зовут баронесса Кшешовская...

– Что-о?
– удивился адвокат.

– Этот скупой литовец дает за мой дом не восемьдесят, а девяносто тысяч, а вы мне предлагаете меньшую сумму, чтобы самому перепало...

– Хе-хе-хе!
– засмеялся адвокат.
– Кто же на моем месте поступил бы иначе, почтеннейший пан Вокульский?

– Так вот, передайте своему литовцу, - оборвал его Стах, - что продать дом я согласен, но за сто тысяч рублей. И то лишь до Нового года. После Нового года я потребую больше.

– Помилуйте, да ведь это безбожно!
– возмутился посетитель.
– Вы хотите вытянуть у бедной женщины последний грош! Что люди скажут, подумайте только!

– Что люди скажут, меня не интересует, - возразил Вокульский.
– А если кто-нибудь вздумает мне нотации читать, я этому человеку укажу на дверь. Дверь вон там, видите, любезный?

– Даю девяносто две тысячи и ни копейки больше, - сказал поверенный.

– Наденьте шубу, а то на дворе холодно...

– Девяносто пять...
– бросил поверенный, поспешно одеваясь.

– Ну, прощайте...
– сказал Вокульский и распахнул дверь.

Поверенный низко поклонился и вышел; уже переступив порог, он прибавил слащавым тоном:

– Так я загляну к вам денька через три. Может быть, вы будете в лучшем расположении...

Стах захлопнул дверь у него перед носом.

Посещение гнусного поверенного показало мне, как обстоит дело. Баронесса непременно купит дом Стаха, но сначала пустит в ход все средства, чтобы хоть что-нибудь выторговать. Знаю я ее средства: одним из них было то анонимное письмо, в котором она чернит пани Ставскую, а обо мне говорит, что я закоснел в разврате.

Но едва она купит дом, как первым делом погонит оттуда студентов и конечно же бедную пани Элену. Хорошо бы, хоть этим ограничилась ее злоба!

Теперь уж я могу одним духом выпалить все, что последовало далее.