– Уж как есть все доложу, дорогой доктор, без утайки. Однако, боюсь, что запамятовать могу чего. Но Вы мне поможете. Так, доктор?

– Это точно. Ну, я пошел.

Вместе с уходом доктора роль следователя как-то вылилась из меня, просочилась сквозь кожу, и я оказался со стариком один на один - старик и моя пустота.

– А ты, сынок, ведь думаешь, что я старик, да?

Я послушно кивнул. Лысая голова, покрытая легким седым пухом и глубокие морщины по всему лицу не оставляли повода сомневаться в возрасте пациента.

– А мне ведь пятьдесят пять всего... Вот что болезнь со мной сделала... А Вы, простите великодушно, не больны часом? Нет. Это же видно сразу - болен ты или нет. Это же в глазах живет.

– В глазах?

– Ну да, сынок, в глазах, а где же еще душевной болезни быть? Хотя... Ну-ка, подойди к окну, а то я что-то плохо тебя разглядел, - я повиновался. Стари подошел ко мне поближе со стороны света и коснулся моей правой щеки дрожащими пальцами, - Это что у тебя, сынок?

– А это меня папа уронил. Мне тогда полгода было. Это я об табуретку. Хорошо, больница близко была, да и врач знакомый. Немногие этот шрам замечают. А Вы говорите - в глазах болезнь. Хорошо же видите.

– Папа, говоришь, уронил? Ну прости, сынок, не знал. Прости, - он протянул к моему лицу другую руку, мягко повернул мне голову, - наверх посмотри, сынок. Пожалуйста. Да нет, не болен ты. Здоров. Тут, правда, ошибиться легко. Хочешь, я проверю тебя? Я-то в этих делах разбираюсь.

– А что, врачи за Вами хорошо смотрят?- я не знал с чего начать вопросы, и попытался освободить голову из рук старика.

– Врачи-то смотрят, сынок. Да ты не дергайся, не бойся, это не больно совсем. Чик - и ты уже на небесах, - старик не отпускал меня и засмеялся, показывая желтые полуразвалившиеся зубы, - Шучу я, шучу...

– А в чем Вы еще разбираетесь?
– мне стало страшно, и от неестественности позы, и от замогильных шуток, - В чем, кроме медицины? старик на самом деле был страшным чудовищем, сотни лет обитавшим на дне моря, в иле. Зверь проснулся и взламывал лед под моими ногами.

Старик, видимо, почувствовал мой испуг и опустил руки. Только все равно я не мог отойти от него ни на шаг. Что-то удерживало меня возле этого сумасшедшего. Его взгляд приказывал, и все токи моего обновленного тела повиновались.

– А я только прошлого не помню. Нельзя мне его помнить. Там плохо. А вот будущее я знаю. Все. Там просто все впереди, потому как много запоминать не приходится.

– И что же там такое?

– А вот сынок, ты его и увидишь. Я, знаешь ли, слова забывать стал. Слова - они из прошлого все - я их и забываю. А то хочешь - покажу тебе будущее?

Я понял, что не сумею отказаться

– И что нам нужно будет делать?

– Да ничего, сынок. Ты стой там, где стоишь, и все.

– Можно я сначала вопрос задам?

– Конечно, можно, это Вы здесь господа, а я так - мне бы вот только в окошко посмотреть.

– Что это за фотографии у Вас?

– Это лекарства мои. Что, будущее смотреть будешь? Или струсил?..

– Да почему же струсил? Давайте...

И старик вновь протянул ко мне свои руки. А может, он их и не отпускал?

Сначала я услышал плеск воды. Оказалось, что это была не вода, это Кто-то обращался ко мне с одним и тем же настойчивым вопросом.

Он говорил на понятном мне языке, но сути вопроса я понять не мог. Вспомнилась какая-то старая цитата: ?то, что книга кажется туманной и загадочной, то, что читать ее приходится с тяжким напряжением - все это особенности ее содержания, а не языка.?

– Что ты хочешь?
– спросил я понятным мне смыслом.

– Солнце, - ответил мне голос.

Но никакого солнца не было. Была только тьма.

Неожиданно я понял, что падаю. Вокруг не было ничего, воздух проносился мимо меня, вверх, залепляя мне рот, мешая дышать. Я хотел закричать, и не мог - не получалось вздохнуть. Снизу приближалось, что-то, огромное, шелестящее, теплое. Я упал в воду, последний воздух вышел из меня бесшумно, я чувствовал, что меня сворачивают, выжимая остатки жизни.

И все стихло. Я снова мог дышать. Снова вдали слышался шелест воды.

Доктор склонялся надо мной.

– Что же это, Евгений Рудольфович, я Вам гостя оставил, а Вы так опозорились.

Еще не все ожило во мне, и я не мог ответить на чужой вопрос.

– Это, доктор, у него, оказывается, сердце слабое. А может, он на диете - не ест ничего. Как я все равно. По идеологическим соображениям. Неувеличение энтропии пространства - времени. Ну, натурально, пришлось искусственное дыхание делать. Как утопленнику. Не виноват я. Я, может, спас его даже.