Если бы мать или Настя догадались поговорить с ней, утешить, сказать, что завтра крестный обязательно отвезет ее в больницу, - ничего бы и не случилось. Вместо этого они ходили на цыпочках и боялись побеспокоить больную. Никому и в голову не пришло, как страдает Анюта.

Пока мать доила корову, она, поднакопив силенок, надела чистую рубашку, любимое синее платье и Любашину кофточку. Потом помолилась. Как ни вглядывалась Анюта в божницу, там было черно и безмолвно. Все лики словно погасли. Ни один не светил ей лучистым взором, ни один не сказал ласкового слова.

– Я знаю, что большой грех, и мать жалко, - шептала Анюта.
– Надо терпеть и дожить все, что отпущено, но у меня нет больше сил, не дотянуть то, что отпущено.

В душе Анюта верила, что Бог, может быть, смилуется и простит ее, а "тройка" - никогда! Она очень любила Бога и боялась греха, но "тройки" боялась больше.

Обитая войлоком дверь не скрипнула, не пискнула, когда она глубокой ночью вышла в сенцы. Быстро придвинула ящик, нащупала веревку.

– Прости меня, мамонька, прости, грешную, - шептала Анюта. Перекрестилась и надела петлю на шею.

Все она правильно сделала, только с ящиком прогадала. Ящик стоял прочно и не опрокидывался. Она встала на самый край и старалась оттолкнуть его в сторону, но только сдвинула чуть-чуть. Надо было взять что-нибудь шаткое-валкое. И минуты Анюта не провозилась, а стала зябнуть.

– Анюта!
– вдруг позвала из хаты мать, не встревоженно, а только удивленно.
– Где ты, доча?

От последних судорожных усилий справиться с ящиком веревка натянулась. Анюта закашлялась и тут с горечью поняла, что ничего у нее не выйдет, не дадут ей умереть, а скоро поведут на суд, на позор.

Дверь широко распахнулась, и мать шагнула в сени, осторожно неся в вытянутой руке лампу. В маленьких сенцах они словно глаза в глаза столкнулись. Между ними лежал желтый квадрат лунного света в оконной решетке. Анюта стояла на ящике, беспомощно свесив руки, жалкая, виноватая.

Разве забыть ей когда-нибудь, как страшно закричала ее бедная мамка! Так кричат люди не от горя, а от ужаса, безысходности, когда все-все теряют, а сделать ничего не могут. Она так и вцепилась в Анюту, сдернула веревку, трясла ее за плечи, а потом отхлестала ладошкой по щекам. А ладонь была бессильная, сухая, Анюту словно платочком по лицу ворохнуло.

– Я все равно не пойду на суд, лучше не буду жить, утоплюсь! закричала она. Вырвалась и убежала в хату, забилась под одеяло.

А мать долго ходила размашистыми шагами из угла в угол, все не могла отдышаться, как будто только что примчалась из Мокрого, а то и со станции. Помощь она могла найти только у соседей. Прихватив веревку, но забыв набросить платок, поспешила к куме, забарабанила в окошко.

Настя быстро открыла и, увидев подругу, обомлела от страха. Та протягивала ей веревку с петлей и мычала что-то невразумительное, растерзанная, в одной рубахе и валенках на босу ногу.

– А Боже мой! А Боже ты мой!
– бормотала Настя, пятясь от нее в сенях.

Но тут подоспел крестный и молча отнял у кумы веревку...

И часа не прошло, как со двора выехала подвода и заскрипела по весенней хляби в ночь, в дальнюю, трудную дорогу.

Только под утро дотащились они до районного поселка, когда в маленьких домиках на окраине уже затеплилась жизнь, засветились окошки и вовсю вились синие дымки из труб.

Санитарка в замызганном халате открыла им дверь и замешкалась:

– Что ж мне с вами делать? Дежурный врач пошел домой чайку попить.

Но крестный так на нее рявкнул!

– Сереж, это ты? Чего развоевался?

Это оказалась своя, землячка, с Голодаевки. Совсем другое дело! Тут же приняла и уложила Анюту на мягком кожаном диване, а крестному с матерью позволила посидеть рядом. Пока они разговаривали, пришел старичок доктор, назвал Анюту "голубушкой", положил прохладную руку на лоб. Дядя Сережа долго говорил с ним о чем-то за дверью.

Так началась ее жизнь в больнице, растянувшаяся почти на два месяца. Благодаря доктору Анюта совсем не боялась больницы. Он ей сразу сказал: ничего не бойся, ты здесь в безопасности. И как заговорил, Анюта ни разу не вспомнила про суд, Фроську и лесозаготовки.

И небольшие больничные неприятности она научилась легко переживать. По утрам в палату вступала деловитая и равнодушная, как машина, сестра. Она никому не глядела в глаза и не скрывала, что все здесь для нее на одно лицо. Анюта очень боялась уколов, а кололи ее часто. а сколько она наглоталась лекарств! И ничего, терпела, зажмуривала глаза и стискивала зубы, когда подходила к ней сестра со шприцем.

Зато доктор, Юрий Григорьевич, совсем не больно колол - и при этом рассказывал что-нибудь смешное. Все смеялись, и Анюта смеялась и часто пропускала момент, когда иголка впивалась ей в тело. Она ждала доктора. И он, зайдя в палату, тут же подходил к ее кровати, потому что она лежала у двери.