Деревни встретили заезжих рабочих радушно и с любопытством. Но это продолжалось недолго.

Недели через две исчезли, как сквозь землю провалились, три стожка на делянке бабки Купренчихи. Не знали, что и думать, никогда у них такого не бывало. И прошел слушок - а слухи на пустом месте не растут, кто-то видел, кто-то слышал: увезли сено куда-то за Починок строители, продали и пропили. С трудом верилось в такое злодейство.

– Это же нечеловеки какие-то, бабы! Старуху не пожалели, она билась до седьмого поту, собрала себе сенца...

Слухи еще раз подтвердились. Строители предложили одному мокровскому мужичку, тоже выпивохе, быстро провернуть одно дельце: отвезти сено в Починок, есть покупатель, а стогов много стоит на прилеповском лугу. Мужик в ужасе замахал руками: "Что вы, ребята, мне же здесь жить, а вы уедете". А потом по пьяни проговорился женке...

В воскресенье после обеда собрали толоку бабке Купренчихе, сошлось человек двадцать. И Анюта с матерью как-то вечером гребли ее сено. Успокоили старушку. Строители об этом узнали. Скоро заметили они и резкую перемену к себе: говорили с ними неохотно, отрывисто, не глядели в глаза. Перестали продавать им самогонку в Дубровке, бейте ноги аж до Козловки; перестали давать молоко - дружба врозь.

Сено старались поскорее вывозить ко двору, а если замешкаются, то оставляли на всю ночь сторожей. Не все, конечно, строители были шалопутные. Попадались среди них хорошие, совестливые парни, те переживали.

Дальше - больше: не поделили девку в Мокром и передрались мокровские парни со строителями. Потери были с обеих сторон, но строителям больше перепало, потому что они в меньшинстве. Стоит, стоит, так им, ворюгам, и надо, говорили в деревнях.

К тому времени, когда Карабин впервые попался Анюте на глаза, строители успели утратить доверие и приязнь дубровцев. Шла она как-то с ведрами к колодцу, как вдруг из-за угла вылетел всадник. А под седлом - Белка. Анюта помнила еще Белкину мать, тоже белую лошадь, - отец очень любил эту масть, поэтому и выбрал такую себе для разъездов. Как молодцевато, лихо он сидел в седле, просто загляденье. Не то что этот лохматый.

Петька заметил, как она разглядывала лошадь, но принял это внимание исключительно на свой счет.

– Эй, сероглазая, ты чего это мне навстречу с пустыми ведрами?
– заорал он хриплым голосом и резко осадил Белку.
– Черт, горло пересохло. А ну-ка, дай напиться.

Анюта ничего не ответила и сердито отвернулась.

– А ты не местная, я всех девчат в округе знаю, тебя ни разу не видал, и не похожа ты на местных, уж я в колбасных обрезках разбираюсь, - кричал Карабин, нахально разглядывая Анюту.

Неделю назад Петька подцепил у кого-то из строителей эту поговорочку и теперь к месту и не к месту ее вставлял. Нынче прихомутка была явно к месту. Девчонка ему очень показалась: тоненькая, легкая, как балерина, по виду она была точно горожанка, медичка или учительница; наверное, приехала в отпуск к родне. И вдруг эта "горожаночка" Петьке выдала:

– В колбасных обрезках ты, может, и разбираешься, а лошадь запрячь не умеешь, вон узду как затянул...

Петька даже оторопел:

– Ты меня еще будешь учить! Да я... да я вот с таких лет с лошадями дело имел.

Но она, даже не взглянув на него, повернулась и полетела к колодцу. Петька терпеть не мог строптивых девок и от любой критики в свой адрес сатанел.

Он был обидчив не в меру, но и отходчив, не злопамятен. Поэтому через три дня, в субботу, столкнувшись с Анютой лоб в лоб на крыльце клуба, радостно гаркнул:

– О, старая знакомая!
– И облапил ручищами за плечи.

Анюта на мгновение окоченела от стыда и негодования. Она брезгливо сбросила с плеч его руки и укрылась за спинами Маши и ее кавалера. Очень пожалела, что согласилась пойти в клуб именно сегодня. А все Маша: пойдем, говорит, пойдем, гармонист будет хороший с Мокрого, бегает к одной нашей девке, Клавочке Никуленковой. Надо же, к Клавочке, подумала Анюта, она на три-четыре года моложе меня. Подросли новые невесты, а они уже, считай, старухи. Ей пошел двадцать третий год, и она безжалостно записала себя в перестарки и совсем перестала ходить в клуб и на вечеринки.

Как всегда, она выбрала себе самый дальний и темный уголок и тихо посиживала, слушала гармошку и глядела на танцующих. Но это постылище и тут ее отыскал. Схватил за руку, потащил ее в круг силой. Девчонки с Машиным Володькой заступились и с трудом отбили Анюту. Поднялся хохот, кутерьма. Все это походило на шутку, только Карабин был зол, а Анюта сгорала от стыда. Кругом уже подшучивали: ну и кавалер у тебя, где ты его только подобрала?

Она хотела незаметно выскользнуть в сени и бегом домой, но он устерег. На этот раз помощь пришла от Васи-соседа. После армии он попал на большой завод в Ленинграде, выучился на токаря и теперь приезжал в деревню только летом, в отпуск, помочь матери сено накосить, поправить крышу.

Вася стоял на крыльце и курил, когда мимо него промчалась Анюта. Он удивленно поглядел ей вслед. И тут Карабин чуть не сбил его с ног.

– Здоров, Вась!

– Эй, Карабин, дело есть, постой!
– окликнул Васька.

Петька вернулся, очень заинтересованный, какое такое дело.

– Тебя там дружки заждались, вали отсюда, а соседку мою забудь!
– с тихой угрозой говорил Васька, крепко сжав ему локоть.

Карабин рванулся было, но, подумав, стих. Еще недели не прошло, как им накостыляли в Мокром, и синяки не успели зажить. И как эти Ваньки деревенские горой стоят за своих сестер и зазноб, прямо не подойди на десять шагов.