Хлеба ей хватало. Вечером она аккуратно делила пайку на три части. К бабкиной картошке девчонки жарили сковородку сала. Всем им из дому дали по куску сала. В обед привозили на делянку похлебку. Вот с этой казенной похлебочки можно было ноги протянуть: одна вода, за каждой крупинкой гоняйся с дубинкой. Ну а вечером опять картошка. Анюта заскучала по мамкиным щам и молоку.

Вместе с ребятами-подростками ее поставили на легкую работу - сучья обрубать. С утра до вечера тюкала она топором, до головокружения, до серебряных искр в глазах. Время от времени поднимала голову и видела одну и ту же картину: сосны и ели в белых сугробах. Их заснеженные лапы даже по ночам ей снились. Ей уже стало казаться, что ничего, кроме леса, она не видела в жизни, и родилась здесь, под елкой, и останется навсегда, и присыплет ее снежком.

Пока не пришло отупение от усталости, Анюта любила утренний, нетронутый, не взбудораженный порубщиками лес. Когда он еще жил сам в себе, своей чуткой лесной жизнью. И его лесная душа витала повсюду - над верхушками красавиц сосен и под лапками молоденьких елок.

Но вот врывались они, дикие орды завоевателей. И к вечеру на развороченном снегу валялись обкорнанные столбы, а пышные ветви, еще недавно мягко реявшие над головой, летели в костер или затаптывались в буреломе. И вместо леса оставалась на земле голая, безобразная плешь.

На другой день они губили еще один кусочек леса, покорно ложившийся под топор. В первые дни Анюта чувствовала себя как на бойне, потом привыкла. Ведь без леса нельзя жить - надо строить дома, топить печки, убеждала она себя. Конечно, лес живой и, наверное, страдает. Но мало ли живых тварей убивает человек себе на пропитание. А болезни, войны и прочие напасти губят тысячи людей. И все это сами люди принимают покорно и равнодушно, как обыкновенное течение жизни.

Этими детскими, глупыми мыслями Анюта ни с кем не решилась бы поделиться. Некому было и пожаловаться, что ее заставляют участвовать в этом. Давно она ничему так не радовалась, как последнему дню в лесу. Они собрали свои котомочки, попрощались с бабушкой и, счастливые, зашагали на станцию. Целых двадцать километров отмахали как ни в чем не бывало - домой ведь шли! Думали, все, отработали свое, хватит с них леса.

Оказалось - это было только начало. В марте их снова отправили на лесозаготовки, на этот раз сказали - до самого лета. Анюта затосковала. так не хотелось из дому уезжать, но кто ее спрашивал! По той же дороге снова брели они на станцию, невеселые, смурные. Уже пригревало солнышко и "ушибнуло" на весну, как пелось в песне, но не было у них весеннего настроения, беспричинной радости, молодых надежд. И разговоры все тянулись унылые, безрадостные.

Катя Краюшкина долго терпела, но летом собралась уезжать окончательно: вербовщик из-под Фаянсовой звал на железную дорогу, там новую ветку тянут к Москве.

– Да ты что? На железку ни за что не вербуйся, - отговаривала Зина. Девки пишут, пешком бы домой убегли, да не пускают: работа убийственная, и шпалы на себе таскают, и бревна ворочают, а вечером придут с работы в общежитие - пожрать нечего, дома хоть картошки вволю, а там и картошек нету.

– Хуже, чем у нас, девочки мои, нигде не будет, - со спокойной обреченностью отвечала Катя.
– Вы думаете, я бы куда настрополилась, если б Карп хоть чуть платил на трудодни? Я до того пообносилась - стыдно сказать! Ни одежонки, ни обутки, скоро босиком побегу.

На станции, пока дожидались пригородного поезда, подошел московский, и посыпались на перрон веселые, нарядные женщины из какой-то другой, неведомой им жизни. Они лопотали, приценивались к деревенской снеди, молоку и лепешкам и рассеянно поглядывали на них, оборванок.

Анюте захотелось где-нибудь в сторонке спрятаться и переждать толчею. Она взглянула на себя со стороны, глазами этих женщин - и ужаснулась! Права Катя: что на них надето! Лохмотья, заплата на заплате, ветошки и ризье негодное, раньше бы на тряпки пустили, а теперь в лес - в самый раз. Остатки хорошей одежды берегли и лелеяли.

В лесу сами с собой они часто хохотали от души над своими лохмотьями и придумывали, как подшить старые валенки резиной или подвязать ботинки веревками. Теперь не только не смешно, но противно было смотреть на это убогое рванье. Впервые показалась себе Анюта такой жалкой и уродливой, что захотелось плакать.

Наверное, весеннее солнышко, будоражащий весенний воздух, поезд с беззаботными, счастливыми пассажирами стали виной тому, что Анюте вдруг остро, невыносимо захотелось быть красивой, смелой, хорошо одетой и куда-то ехать и жить, жить! Когда-то же должно наступить ее время!

Как именно ей хотелось бы жить, она не совсем ясно представляла. Ну вот если бы послушалась осенью Любашу и расписалась с соседом-инвалидом, ехала бы сейчас на этом поезде проводницей, в черном суконном костюме с золотыми пуговицами и золотым значком на берете. И завтра очутилась бы не в лесу с топориком, а в самой Москве и обязательно пошла бы на Красную площадь или в Большой театр. А по вечерам, вернувшись из поездки, в своей уютной комнатке читала бы книги.

И Анюта, сидя на обледенелой скамейке в привокзальном садике, размечталась. Настоящая жизнь, конечно, немыслима без учебы. Она любила учиться и очень хотела стать фельдшерицей или лучше ветеринаром. С животными проще, чем с людьми.