– Круто, - кивнул Зосятко.

– Круто бывает, когда орехов объешься.

Капитан ушел к шлюпке. А через некоторое время СРТМ снялся с якоря и направился в море, круто забирая влево, сливаясь светло-серым корпусом с позолотой на горизонте.

– Уходят?
– удивился Жора, но Бессонов возразил:

– Нет, пошли на Тятинский рейд. Сначала там выгребут.
– Он помолчал и добавил то, что изначально было предрешено: - Можно бегать и бегать за ними, а все равно они возьмут свое. Все это пустое... А теперь затихни, Жора, тебе еще рыбачить... Таня, - позвал он. Она вышла из-за полога.
– Я завтра домой ухожу, пойдешь со мной?

Она кивнула и чуть пожала плечами, что, может быть, означало: "Куда я денусь".

– Тогда собирайся... Хотя что там собирать...

* * *

Ночь прибывала исподволь, а до ночи Бессонов маялся, ходил на берег, подолгу смотрел в море. Оно приливало к ногам: волнами и приливом, надвигалось на берег, оно надвигалось дважды в сутки, и Бессонов думал, что эти наступления и отступления похожи на медленное дыхание или сердцебиение.

К ночи притащились Валера с Удодовым, в лесу переспавшие первое забытье. Второй раз напиться они еще не успели и теперь находились в том плавучем состоянии, когда человек не чует тверди, не чует самого себя, а только памятью знает: то, что колышется под ногами, - это все-таки земная твердь, а то, что так раздуто пульсирует, - голова. Они зачерпнули по ковшу воды и жадно пили; вода, булькая, вливалась в них, в их высушенные кожаные мешки и заново пьянила опухшие головы. Отпившись и набрякнув фиолетовыми лицами, опьянев, они разместились на улице, на лавке перед маленьким деревянным столиком. Жора налаживал костер. И тогда Бессонов подхватил рыбный ящик, поставил к столику, уселся верхом напротив Удодова.

– Ну что, ханурики? А ну-ка, наливай.
– Сидел прямо, злобновато-веселый, и не столько ждал, сколько желал - выпада в свою сторону, колкого слова. Но Валера и Удодов совсем сникли, Удодов провис согбенным туловищем, и челюсть его отяжелела с левой стороны опухолью. А Валера тихо наклонился под лавку, выставил на столик полуторалитровую пластиковую бутылку, наполненную на две трети.

– Этот уже разбавлен.

– Это все?
– притворно скривился Бессонов.
– А где остальное? Жора, обернулся он, - ты только посмотри на этих жуков.

– Остальное тоже есть...
– сказал Удодов.

– Неси. Ты разве не знаешь правил?

Удодов подумал и с тяжестью добавил:

– Ты выльешь.

– Ишь ты...
– усмехнулся Бессонов.
– И ты не боишься такое мне сейчас говорить?

Валера молча встал и ушел, вернулся минут через пять, принес канистру. Бессонов взял ее, поболтал. Было оттуда уже изрядно отлито. Бессонов насмешливо покачал головой, поставил канистру у своей ноги, в кружки налил из бутылки, поднял свою.

– Ну что, бригадир, хорошо я крестил тебя на бригадирство?

– Отмотайся, - буркнул Удодов, пряча глаза.

– Носи на здоровье.
– Бессонов выпил жгучую жидкость, разбавленную водой весьма экономно, и зажмурился, провожая течение спирта в себя, в те закоулки, которые обычно и не чувствуются никогда, а тут вдруг отозвавшиеся теплом. Подсел к столику Жора, пришла Таня, принесла миску с кусками вареной рыбы, тоже села сбоку, взяла кружку. Жора понюхал спирт и стал притворно сокрушаться:

– Это напиток?.. Это напиток? Как его русские пьют?

– А чем не напиток?
– поднял брови Бессонов.
– В этом пойле тоже солнышко - оно же из дерева, а дерево не в пещере выросло.

– Ты называешь солнышком тусклый шарик, который светит в тайге?

Жора чокнулся с ним и выпил. И Бессонов тоже выпил и стал думать, пока трезво и даже расчетливо, подогревая в себе эти мысли, что с пьянкой вместо того, чтобы расслабиться, совсем озвереет, вытравится у него из души человек.

– Вся ночь впереди, - сказал он.

Мысли текли будто слоями, каждая на своей глубине: где-то сознание своей правоты, где-то уязвленное самолюбие, где-то фантазии мести. Однако не успел он достаточно опьянеть, как в темном просторе моря прибавилось света: принялась подниматься, выпирать пока еще малиново и приглушенно полная луна, а чуть погодя за мысом поднялся прожекторный луч. Бессонов вышел на берег, долго всматривался. Но у барака шумели, и он пошел дальше, остановился у камней, где плескались только волны и тянуло ветром, сменившим дневные, разбухавшие от жары, преюще-спелые запахи на ночные свежие потоки. Комары пели у лица, спешили урвать своего, пока не дунуло посильнее. И Бессонов будто очнулся и почувствовал все это, хотя и был изрядно пьян, - запахи, свежесть, комаров, а может быть, не почувствовал, а с опьяненной сентиментальностью только вообразил себе все это. И тут Таня подошла к нему, обняла за пояс, стала горячо говорить что-то. Но опять в море замотался прожекторный луч, и Бессонов не слушал ее, пытался убрать обнимавшие руки.

– Подожди...

Отошел от нее, всматриваясь в море. Она же цеплялась еще сильнее, и он с силой оторвал ее от себя, схватил за руки, развернул к себе, чтобы сказать что-то резкое, но увидел лицо в слезах, и тогда только смысл ее слов прорвался в него:

– Семен, уйдем! Прямо сейчас уйдем. Я не могу здесь, прошу тебя, уйдем... Соберем вещи и уйдем. Пешком... Хоть как.

Он отстранил ее, почти отпихнул, чувствуя, как шевельнулось в нем раздражение.

– Да что ты говоришь такое!..
– Но не к ней раздражение, а к тому, что происходило в море, - не раздражение, а почти бешенство, когда он наконец понял, что там происходило. Он почти побежал к бараку.
– Жора! Готовь кунгас!.. Нас грабят. Ах же суки!.. Они сами к неводам вышли, на шлюпчонках...