– Так ты крови хочешь?
– без смеха, но и без серьезности говорил он. Да ты просто потаскуха кровожадная.

– Потаскуха, потаскуха... Что хочешь про меня говори, что хочешь делай, тебе все можно...
– Она терлась лицом о него.

– Ну-ну, - бормотал Бессонов, - вот возьму и пущу тебе кровь. А если не тебе, то мы друг другу глотки порежем...
– И он сделался как-то не по-хорошему весел.
– А ведь и порежем... Это точно, я знаю. Есть предел, когда рвется последняя ниточка...

– Не говори так...

– Вся жизнь людей на ниточках и подвязочках, и все время где-то рвется...

– Не говори так!

К вечеру, словно вторя его мыслям, Жора, улучив момент, когда не было никого поблизости, стал приговаривать - без упрека, а скорее, с сожалением и досадой, в которых были и надежда, и понимание - навязчивое, требующее взаимности:

– Семен... Я не судья... Но не дело... Ты знаешь...

Бессонов, насупившись, молчал. Замолчал и Жора, было все ясно без объяснений.

Вечером они связались с конторой. И неожиданно на связь вышел сам Арнольд Арнольдович. Голос его был властен, и голосом дорисовывалась вся крепкая фигура хозяина лова, с тяжелыми руками, плечами, спиной, грудью, пузцом, составляющими один непробиваемый монолит. С таким сложно было спорить сразу, с ходу. Чтобы спорить, нужно было бы собраться с духом, с мыслями, силами.

– Ты позавчера сообщал, у тебя есть триста пятьдесят центнер, - жестко, наполняясь железной стружкой помех, хрипела рация, и могло показаться, что говоривший и сам из железа, что из самого него во все стороны торчат колючие заусенцы.

– Есть триста пятьдесят, - согласился Бессонов.
– И больше должно быть: не знаю точно, сколько на тятинском неводе.

– Хорошо, - весомо хрипел Арнольд Арнольдович.
– Завтра придет пароход, СРТМ "Равный", скинь ему триста пятьдесят.

– А почему триста пятьдесят? Пусть берет, сколько наскребем.

– Надо триста пятьдесят.
– Арнольд Арнольдович умолк ненадолго и опять заскрежетал заусенцами: - Скинешь без оформления, без документов, как есть.

– Что значит, без документов?
– не понял Бессонов.

– А чего тебе значить?
– в свою очередь, с грозным недоумением рявкнул Арнольд Арнольдович.
– Без документов - значит без документов, как есть. Без бумажек. У нас с "Равным" вопрос по этой рыбе решенный...

– Хорошо, посмотрим, - вымолвил Бессонов.

– А тебе чего смотреть-глядеть?
– Стало слышно хрипучее дыхание видимо, совсем близко к губам придвинул микрофон.
– Я же тебе не говорю смотреть-глядеть. Я говорю: сдай хвосты без бумажек, а ты должен сдать. Давай-бывай, конец связи.

Рация замолчала. Первым опомнился Клим Удодов. Он во всю свою немалую длину еле вмещался на нарах. Повернулся, больно ударился виском о деревянный брусок стояка, приподнялся на остром локте, тихо отчаянно ругнувшись и потерев ушиб.

– Ишь, - сказал он, - а ведь же обуют. Триста пейсят центнер заберут и - до свидания. Не заплатят, обычное дело...

Бессонов пожал плечами, насупился, засопел, но согласился:

– Не заплатят...

– Так без штанов оставят.
– Удодов стал укладываться на место. Сколько ж едут и едут на наших горбах.

Бессонов, насупившись, сказал упрямым нудным голосом:

– А вот посмотрим завтра.

* * *

"Равный" повис в утренней дымке изящно и легко, словно парил над тихими водами, вобравшими в себя белизну тумана. Но солнце поднималось, развеивая иллюзии, СРТМ тяжелел и оседал из белого марева в темную воду. Через час траулер стал подавать длинные томительные гудки, призывая внимание берега. Но Бессонов еще вечером, после разговора с Арнольдом Арнольдовичем, отключил клеммы от аккумуляторов. Рыбаки, раздевшись по пояс, подставляя солнцу коричневые тела, сидели на песке, смотрели на пиратствующего гостя. Знали, что их, наверное, тоже обозревают с судна в бинокль. Таня позвала завтракать. Они вернулись в барак, расселись за столом, но ели с ленью, поворочали ложками и отодвинули миски, стали прихлебывать обжигающий чай. И скоро в раскрытую дверь увидели, как от судна отделилась белая капелька, которая стала наносить на малоподвижные потемневшие воды пенный рубец. И тогда напряжение прорвалось, Удодов завертелся, заерзал на лавке, то и дело оборачиваясь к окошку, изрекая:

– Ну, щас...

Минут через пять моторная шлюпка положила якорь, двое выпрыгнули в прибой и, удерживая, довели шлюпку до песка. На берег выбрались еще двое, пошли к бараку. Из этих двоих в невысоком и даже мелковатом человеке Бессонов угадал по сдвинутой на глаза фуражке главного. Человек этот, войдя, сказал резким тоном:

– Здравствуйте.
– И стал тянуться, чуть ли на цыпочки ни привставал, чтобы казаться выше, и белую фуражку водрузил на самый затылок, черные усики воинственно топорщились, он будто внюхивался в непривычный дух чужого жилья.