Стихи 2002-2008
вернуться

Бобун-Борода Патрикей
Шрифт:

Этап второй

Густобрехалов снова на коне, Коньяк смакует с долькою лимона. Младые кобеля застыли в тишине, Его словам внимая изумлённо: Юность, юность… В день, когда вручали Комсомольский новенький билет, В актовом, уютном нашем зале, Мне «химоза» делала минет. Шаловливо, ласково мошонку Щекоча игривым языком, Обращалась к члену, как к ребёнку: – Бэби, встань для мамочки торчком! «Бэби» был послушным карапузом, Он перечить мамочке не стал. Так привстал, что сделался обузой Для меня. (Я речь как раз толкал: О великом прошлом комсомола, О великом будущем его.) Вдруг вздохнул… И содрогнулась школа От дурного крика моего. Грохнулась трибуна. Я остался Перед всем народом без порток. Я стонал, орал и содрогался, Извергая сперму в потолок… Далее – затмение. Не знаю, Что? Куда? Зачем и почему? Грезилось: сейчас и расстреляют. В лучшем случае отпиздят – и в тюрьму. Обошлось. Очнулся не «у стенки», Не на нарах где-то в Соловках. Хоть дрожали пакостно коленки, На живых – не сломанных – ногах. Было от чего: корова-директриса, Исходя гневливо пердежом, Скаля зубы, словно бешеная крыса, Угрожала мне кривым ножом: – Я тебе сейчас устрою блядство! Я тебя, гадёныш, проучу! Я твоё поганое богатство Живо по муде укорочу! Грязный скот! Развратный недоносок! Что, дрожишь? Боишься? Слёзы льёшь! Отсеку, ей-ей же, твой обсосок, Если ты… Меня не отъебёшь! Вот так притча! Вот так наказанье! Разве встанет на такую блядь? А альтернатива? Отрезанье… Ну уж нет! Придётся пособлять. (В смысле – члену, чтобы возбудился, Чтобы приподнялся хоть слегка.) А иначе мигом директриса Жеребца поправит в лошака. Эта мысль промчалась, как торнадо, Как цунами. Буря. Ураган! А корова, жаждая услады, Скинула свой красный кардиган. Оказалось – баба сильно в теле, Жопа, ляжки, груди – всё при ней. В молодости, верно, в «этом деле» Загоняла до смерти парней. Молодость минула, страсть осталась, – Вон, как задрались у ней соски! И унять такую, – вряд ли малость, Мне придётся. «Беби, помоги!» Юности не важен возбудитель, Увидал лобок – и вмиг готов. Так и мой отчаянный долбитель – Заторчал колом без лишних слов. Бешеная баба повалилась На кушетку, ноги разбросав. Сквозь космы влагалища сочилась Ёбальная смазка – как слеза. Член уже хрустел от предвкушенья, Яйца ныли, спермою полны, Я сглотнул, и двинулся к кушетке, Стягивая тесные штаны. Влажные космы, что лес дремучий, Спутались. Попробуй, одолей! Одолел… И корень свой негнучий Засадил – до самых до мудей. Только ждало разочарованье: Оказался так велик карман, Что моё благое начинанье Кануло, как килька в океан. Или – как огурчик в таз кефира, Или – как обмылок в унитаз. В общем, не по нам была квартира, Не по нам… Эх, в рот же, в рёбра, в глаз! Только комсомолец не сдаётся! Есть же выход (то есть, в смысле – вход). Если есть, со временем найдётся! Например, заправить, суке, в рот! Или… Эх, рисковый я парнишка! Ну и хрен с ним, будет – как решил. Только не согнись, подруга-шишка, Не согнись! – И в сраку заложил! Сразу показалось курве жарко, Завертелась, курва, на елде, Застонала, выгнулась, как арка, Хлопая ладошкой по пизде. – Что там хлопать по пустому месту? Я люблю неторные пути, Задние проходы и проезды… А она: – Работай, не пизди! Тут мне стало как-то не до трёпу, Забрало желанье – до нутра, По сердцу пришлось. И в эту жопу Я кончал до самого утра. К утру «крыса» стала просто Олей. Я – «мышонком», а «обсосок» – «петухом». И потом частенько в нашей школе Я скакал на Олечке верхом. И не только в школе – где попало, Лишь бы было место раком встать. Ох, немало «теста замесил», весьма немало… Член до смерти буду отмывать! Кстати, школу кончил с золотой медалью, И с презентом Олечки-души. До сих пор его дамасской сталью Без проблем точу карандаши… И клинка кривого лёгким взмахом Развалил лимон напополам, Стопку «Ахтамара» дёрнул махом, Шёлковый платок поднёс к губам… Ах, Густобрехалов, старый пёс, Где здесь правда, где обман лукавый? Снова ты смятенье в души внёс, Да и хуй с ним. Браво, мастер, БРАВО! Ноябрь 1998г.

Этап2, часть вторая

2
Оказалось – баба сильно в теле, Жопа, ляжки, груди – всё при ней. В молодости, верно, в «этом деле» Загоняла до смерти парней. Молодость минула, страсть осталась, – Вон, как задрались у ней соски! И унять такую, – вряд ли малость, Мне придётся. «Беби, помоги!» Юности не важен возбудитель, Увидал лобок – и вмиг готов. Так и мой отчаянный долбитель – Заторчал колом без лишних слов. Бешеная баба повалилась На кушетку, ноги разбросав. Сквозь космы влагалища сочилась Ёбальная смазка – как слеза. Член уже хрустел от предвкушенья, Яйца ныли, спермою полны, Я сглотнул, и двинулся к кушетке, Стягивая тесные штаны. Влажные космы, что лес дремучий, Спутались. Попробуй, одолей! Одолел… И корень свой негнучий Засадил – до самых до мудей. Только ждало разочарованье: Оказался так велик карман, Что моё благое начинанье Кануло, как килька в океан. Или – как огурчик в таз кефира, Или – как обмылок в унитаз. В общем, не по нам была квартира, Не по нам… Эх, в рот же, в рёбра, в глаз! Только комсомолец не сдаётся! Есть же выход (то есть, в смысле – вход). Если есть, со временем найдётся! Например, заправить, суке, в рот! Или… Эх, рисковый я парнишка! Ну и хрен с ним, будет – как решил. Только не согнись, подруга-шишка, Не согнись! – И в сраку заложил! Сразу показалось курве жарко, Завертелась, курва, на елде, Застонала, выгнулась, как арка, Хлопая ладошкой по пизде. – Что там хлопать по пустому месту? Я люблю неторные пути, Задние проходы и проезды… А она: – Работай, не пизди! Тут мне стало как-то не до трёпу, Забрало желанье – до нутра, По сердцу пришлось. И в эту жопу Я кончал до самого утра. К утру «крыса» стала просто Олей. Я – «мышонком», а «обсосок» – «петухом». И потом частенько в нашей школе Я скакал на Олечке верхом. И не только в школе – где попало, Лишь бы было место раком встать. Ох, немало «теста замесил», весьма немало… Член до смерти буду отмывать! Кстати, школу кончил с золотой медалью, И с презентом Олечки-души. До сих пор его дамасской сталью Без проблем точу карандаши… И клинка кривого лёгким взмахом Развалил лимон напополам, Стопку «Ахтамара» дёрнул махом, Шёлковый платок поднёс к губам… Ах, Густобрехалов, старый пёс, Где здесь правда, где обман лукавый? Снова ты смятенье в души внёс, Да и хуй с ним. Браво, мастер, БРАВО! Ноябрь 1998г.

Предновогоднее застольное о любви

В снегу кувыркаются лисы, В снегу кувыркаются волки. Под снегом игривые крысы Друг друга кусают за холки. К чему эти вольные позы Среди заметенной России, Где страшные миру морозы И люди, от водки косые? К чему сладострастные стоны И похоть в глазах маслянистых? И, ксатати, куда Купидоны Спешат на крылах бархатистых? Негодные голые твари! В руках – арбалеты тугие. Поймать бы, да врезать по харе, Как принято в снежной России! Зачем над людьми и зверушками Кудрявые бесы охальные Порхают, трясут титирюшками, И будят мечты сексуальные? Не к месту они, не ко времени, В России по зимней погодке Не греют любовью по темени, Коль принято спиртом по глотке! Не слышат. И даже не слушают. Уже надо мною кружатся! Запели тетивы… Докушаю, Допью, – ДА ПОЙДУ КУВЫРКАТЬСЯ!!!

Exegi monumentum

(Всем, посланным мною и пославшим меня)

Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

А. Пушкин и далее, в глубь веков.

Он многих на хуй шлёт и шлёт тропою торной, И вряд ли зарастёт та славная тропа, Покуда этот муж с улыбкою задорной Не срезал языка при помощи серпа. Нет, всех он не послал – и это пуще гири Героя тяготит и давит, как свинец. Стал быть, не смолкнет он, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один самец. А слух о нём идёт! Дошёл уж до престольной, Трепещет перед ним всяк сучий в мире муж, И хитрый внук татар, и жид [2] , и ныне вольной Русак, и младший мистер Буш. И долго будет тем любезен он поэту, Что ядовиты пасквили вовек не осуждал, За них не звал, как чмо, к судебному ответу И никогда еблом не торговал! Велению его, о брань, пребудь послушна! Обида не страшит ругаку-молодца, На цензоров своих он смотрит равнодушно, В раздвоенный прицел стоячего конца. Февраль 2002 г.

2.

НЕ ОСКОРБЛЕНИЕ!!! Название некоей группы лиц, часто встречающееся у писателей и поэтов XVIII-XIX века (смотри, например: Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов etc).

Относительно современного названия догадки у меня имеются, но я их никому не открою. А то, глядишь, обвинят в чём-нибудь… (Прим. автора)

О складных словах

(в помощь собрату-версификатору)

Кантата Глюка – что запах пука, что эхо стука, реки излука иль гибель Кука. Иль Левенгука. Или наука стрельбы из лука… Какая мука с собой разлука! Какая мука… Тщета… Докука… Ах, рифма-сука!..

Прелюбомудрие

(Из «Опытов»)

Женщина – существо изначально без члена, Следовательно, бесконечна; влагалище её – квинтэссенция глубины. А мужик, будь у него хоть елда по колено, Не имеет вагины, значит, спесь его и гордыня – превентивно смешны. И сколько б ни тужился он, напрягая чудовищный фаллос; И сколько бы ни заявлял, что «баба не человек, но всего лишь жена», Все его экзерсисы по сути своей – производство словесного кала. А физически он никогда не родит ничего, помимо и кроме – еще раз замечу – говна. пятница, 17 Марта 2000 г.

Как-то, начитавшись безумного философа Ницше, белогвардейского контрреволюционера Гумилева, таинственного Кастанеды и прочих экзотически-экзотерических авторов (полный список для любопытствующих могу выслать по «мылу»), я решил: поэзия неведомого – вот моя экологическая ниша в современной русской литературе. Вдохновение было столь велико, что я тут же взялся за перо. Предо мною расстилались мрачные пейзажи современной действительности, крепко перевитые, спелёнатые прямо-таки незримыми для большинства сограждан щупальцами и лианами «тонких миров». Демонические сущности плескали полуслепым бедолагам крылами прямо в лица, а те лишь отворачивались, думая, что ветер. Провидцы хватали их за рукава, а они отмахивались от бомжей. Незримые «помощники» магов пили из них эмоции, а они безропотно отдавали последнее и тащились дальше пустые, жалкие, выпитые до сухой кожуры на сухом костяке. И я рванулся в бой. Строчки рождались в муках, зато искомой мрачности и угрюмого пафоса было в них хоть отбавляй:

От великого к смешному (История одной измены)

Холодна, черна, забыта эта древняя дорога. Гвозди ветра рвут одежду, тело ранит дробь снегов. Саван неба в серых складках прячет ангелов и Бога. Лёд забвенья. Дым пожарищ. И безмолвие песков… Что сорвало, что послало, что, скажи, тебя толкнуло пьяной этой, Бурной ночью в плен к безжалостной судьбе? Мука жизни? Мука смерти? Мука песни не пропетой? Или дикий пламень страсти, что проник в глаза к тебе? Слышишь? Слышишь? Что там? Что там? Что толкает ноги к бегу? Шёпот вздохов? Шелест шерсти? Шум уверенных шагов? Завыванья, хрипы, стоны, скрип когтей по льду и снегу? Или лязгом тяжкой цепи, пожирающей надежду, лязг сочащихся слюною, окровавленных клыков? Кто ты? Где ты? Просыпайся! Поворачивай скорее! Разве ты ещё не понял? Это, дерзкого губя, Ярко-алые от жажды, ИХ зрачки шипят, как змеи В предвкушении добычи. Ну, беги, спасай себя! Ты ослаб, упал и сжался. Ты не в силах быть не павшим Перед этой тёмной стаей, перед этой злой толпой. Ты, ступая этой ночью на озябшую дорогу, был безумным псом уставшим. Ты погибнешь и исчезнешь, и погаснешь… Чёрт с тобой! Пир восторженных вампиров; хороводы вурдалаков; Крысы, липкие от крови; стаи падальщиц-ворон, Что рисуют в низком небе пентаграммы страшных знаков – Вот конец твоих скитаний, погребальный перезвон…

Чувствуете, узнаете? «Тотчас бешенные волки в кровожадном исступленье в горло вцепятся клыками, встанут лапами на грудь!» Думаете, я не видел едва ли не плагиаторного сходства? Видел, конечно. Но где мне было отвлекаться на частности? – «Au la guerre – comme au la guerre»! Тьма расступится лишь тогда, когда я ее высвечу прожектором своего таланта, – во как! А прорывы инфернальности, скажу я вам, багровели повсюду:

Тварь, порожденная светом, светом да телом моим, стелется, стелется следом, Тень, как больной херувим. То припадает к дороге, то жмется ко дну ручья, камнем повиснув на ноги, тёмная ноша моя. Малая в полдень, великая в час предзакатных лучей. Безликая, тысячеликая фраза из песни ночей, мной навсегда обречённая, так же, как ею я. Тень моя, плоская, чёрная, спутница бытия, ждёшь ли как я, ответа? Слышишь ли мой вопрос? Тень моя, вечная мета, верный двумерный пёс. Вскинешься ли, вздохнёшь ли пенной шипящей волной? Птица, не знавшая воли, заговоришь ли со мной? Или вовек безъязыкою пребудешь, молчанье храня, черной наложницей дикою Месяца, Солнца, Огня? Кто же ты, неразлучная, связана чем со мной? И не тебе ли обязан я жизнью своею земной? Не для твоего ли рождения я начинаю день? И это не я ль отражение Зверя, чьё имя Тень?